— Ты думаешь, Нико — хаос?

— Нет, — сразу говорю я. — Вот в этом и дело. Он не такой. Он… хороший. Надежный, спокойный. Добрый. И я не понимаю, что делать с таким человеком. — Я замолкаю, теребя обертку от Поки. — Он из тех, кто принимает взвешенные решения. Кто думает о других. — Я смотрю на экран, где через стол снова что-то летит кому-то в голову. — Кажется, он первый человек, который мне нравится сам по себе. Не за то, что может дать мне.

Я смотрю в потолок, оглушенная тяжестью собственных чувств.

— А если я все испорчу? — шепчу я. — Если спугну его? Если он поймет, что я не смешная, не горячая и не интересная, а просто чокнутая, выматывающая, требовательная и драматичная? Или слишком громкая, вечно недовольная, слишком много плачу. Или просто… меня слишком много? Если он поймет, что я не партнер, а обуза?

Мэй наконец отстраняется, чтобы посмотреть на меня. У нее то самое выражение лица — я твоя сестра и твой главный защитник, так что прекращай нести чушь.

— Энни, — говорит она спокойно и твердо. — Тебя всегда было много. Ты это знаешь.

— Спасибо.

— Я в хорошем смысле. Ты всегда была на полной громкости, во всех красках. Большие чувства, большая преданность, все большое. Тебя всегда хватало на нас обеих.

У меня сжимается горло.

— Это подозрительно похоже на выматывающая, требовательная, драматичная, громкая…

— Это значит, что ты яростная. Ты все чувствуешь и не прячешься от этого, а используешь. Превращаешь в радость, в любовь, в защиту и в безумно неуместные реакции.

Я выдыхаю сквозь смех, полный слез.

И чувствую, как во мне что-то заживает.

Голос Мэй смягчается.

— Нико тебя не боится. Он сегодня смотрел на тебя так, будто хочет все это. Будто ему безумно повезло, будто ты лучшее, что с ним случалось. Он отличный парень — ему нужен кто-то, кто умеет любить и защищать так, как ты. И ты заслуживаешь такой любви больше всех на свете.

Я киваю. Потому что, может быть… это правда.

Мы снова ненадолго замолкаем. На фоне орет телевизор — кто-то вопит о предательстве и наращенных волосах, — но между нами возникает тишина другого рода, будто меняется сама температура воздуха.

— Я знаю, что ты меня любишь. И… я знаю, что ты делала. Но… — она сглатывает. — Я хочу, чтобы ты перестала.

Я резко отстраняюсь.

— Что?

— Ты становилась большой, чтобы я могла быть маленькой.

Я моргаю, глядя на нее.

— Ты принимала удар на себя, чтобы мне не приходилось, — говорит она. — Ты занимала весь воздух, чтобы я могла дышать и оставаться незаметной. На меня не кричали, потому что ты уже кричала. Меня не допрашивали, потому что ты уже была в беде. Тебе доставалось все, и мне было легко оставаться хорошей.

У меня снова сжимается горло.

— Я хотела этого.

— Правда, Энни? Правда хотела? Ценой собственного счастья? Снова и снова жертвуя собой…

— Я могла это вынести и хотела, Мэй…

— Ты меня защищала. Всегда. Но иногда… защищать меня значило принимать за меня решения. Даже когда я этого не понимала.

Я чуть заметно вздрагиваю.

Мэй это замечает, но не останавливается.

— Я позволяла этому случаться. Мне нравилось, что мне не приходилось быть неудобной. Нравилось знать, что ты всегда встанешь передо мной, если что-то пойдет не так. Нравилось быть хорошей.

В ее голосе сквозит горечь. Не из-за меня — из-за цены этой «хорошести».

— Но я всю жизнь жила по правилам, потому что боялась, что будет, если нет. Боялась стать как ты. Боялась, что будет, если я не окажусь хорошей. Если не выберу «правильно».

Повисает долгая пауза.

— Он для меня правильный выбор, — наконец говорит она.

Том. Она не произносит имя, но я читаю его у нее на лице.

— С ним… спокойно.

Снова это слово, но сейчас в нем совсем другой смысл, чем когда я говорила о Нико. Потому что ее «спокойно» вчера напилось перед собственной свадьбой и черт знает где сейчас.

Она смотрит в телевизор стеклянным взглядом.

— С ним все предсказуемо. Прилично.

И вдруг я вижу это. Контуры ее жизни. Жесткие границы, которыми она себя обвела, чтобы ничто неожиданное не проникло внутрь. Линии, которые помогали ей быть спокойной, собранной, надежной.

Она выбрала дорогу. И теперь идет по ней с закрытыми глазами.

Я тянусь и цепляю ее мизинец своим.

— Ты же знаешь, если попросишь, я его прикончу и обставлю как несчастный случай?

Уголки ее губ чуть поднимаются.

— Знаю. Но, пожалуйста, не надо. Я бы хотела, чтобы завтра обошлось без драм.

Мы снова замолкаем. Телевизор по-прежнему орет, кто-то снова визжит о предательстве и наращенных волосах, но все это кажется очень далеким.

Я смотрю в потолок.

Думаю о Нико. О том, как хорошо было чувствовать себя в безопасности рядом с кем-то и при этом оставаться собой.

И думаю о Мэй. О том, что, может быть, я так долго ее защищала, что не оставила ей места понять, чего она сама хочет. Может, она думает, что любовь — это когда никто не кричит. Может, считает, что приличная жизнь и есть счастье.

Она заслуживает большего. Мы обе заслуживаем.

Но это больше не моя роль. Мне не нужно ее спасать. Она может делать свой выбор сама. Даже если я бы так не выбрала.

Даже если это разобьет ей сердце.

Даже если разобьет мое.

Мы просыпаемся от стука в дверь — принесли завтрак в номер. Да, я заказала его заранее, потому что я самая образцовая подружка невесты на свете. Я выскакиваю из кровати еще до того, как Мэй открывает глаза, и впускаю сотрудницу отеля.

Она вкатывает тележку, уставленную всеми любимыми блюдами Мэй на завтрак.

Мэй приподнимается на кровати, но я тут же налетаю на нее и валю обратно на подушки.

— Твой великий день, ты моя роскошная красавица-невеста. Поздравляю!

Она пытается спихнуть меня, завязывается легкая возня, но я вцепляюсь ей в талию, распахиваю ее халат и дую малину прямо в живот.

Она визжит.

— Слезь с меня! — кричит она, но улыбается.

За окном прекрасный день. Солнце ярко светит, небо голубое с редкими облаками. Для свадьбы — лучше не придумаешь. Я начинаю снимать крышки с блюд и нахожу крошечную баночку меда, от которого внутри разливается теплая сладость. Или это просто мед.

— С Томом все в порядке, — сообщает Мэй с кровати, глядя в телефон. — Он и остальные шаферы спустятся в большой номер, когда закончат собираться.

— И что у них считается сборами? — спрашиваю я, не удержавшись, макаю палец в мед и облизываю. — Пьют из одинаковых фляжек? Курят сигары, которые нельзя провозить через границу?

Она пожимает плечами.

— Я, если честно, не хочу об этом думать.

— И не думай, — говорю я. — Это твой идеальный день, Сливка.

Сборы — это весело. Даже если это часы причесок, макияжа и хихиканья, мне весело. Даже если здесь мама со своей показной материнской улыбкой, которая заставляет всех считать ее милой пожилой китаянкой. Даже если заносчивая подруга Мэй, Элоди, отпускает колкости по поводу каждой мелочи. Зато здесь Иззи, и остальные девочки просто чудо — добрые, смешные, рядом с ними легко. Я так рада за Мэй, что она нашла своих людей. Своих девочек.

В воздухе витает особая энергия, чувство плеча. Немного нервов, очень много любви и радостного предвкушения. Через пять часов сборов это только усиливается. Мне даже начинает нравиться. Я мысленно делаю заметки. Просто так. Ни для кого конкретно.

Хотя тому самому человеку я все же пишу, чтобы поднялся в номер вместе с Томом, шаферами и остальными нашими родными на фотографии.

— Энни, присядь на секунду, — зовет Мэй через всю комнату, пока я проверяю ее висящее ципао на складки и уже в восемнадцатый раз пишу распорядительнице свадьбы, все ли в порядке, точно ли ей не нужна помощь, и уверена ли она, что струнный квартет уже приехал в отель. — Расслабься, — смеется она, безмятежная как всегда.

Я делаю глубокие, успокаивающие вдохи и заставляю себя посмотреть на сестру.