Она замирает.

— Ну, маме вообще ничего нельзя рассказывать.

— С чего ты взяла?

— Потому что миссис Джаннуцци — святая.

У меня на лице сама собой появляется улыбка.

— Ты помнишь мою маму?

Она смотрит в землю.

— Конечно помню. Она была сопровождающей в той поездке в парк аттракционов и сидела со мной в туалете, пока меня выворачивало наизнанку.

— Тебе стало плохо? — Кажется, я тогда весь день просидел на лавке, читая про астронавтов.

Она ерзает, глядя вдаль.

— Я три раза подряд прокатилась на тех огромных горках.

— На тех, где сплошные петли и перевороты?

— Естественно.

Естественно.

— Забавно, что ты это помнишь.

— Потому что она назвала меня храброй, — тихо говорит она. — Вместо того чтобы злиться, что меня рвет после этих горок, как последнюю дурочку, она сказала, что никто из нашего класса, кроме меня, не был достаточно смел, чтобы на них прокатиться.

Я улыбаюсь шире.

— Она была права. Я тогда весь день просидел на скамейке с книжкой про ученых из НАСА.

На ее лице появляется еще одна мягкая улыбка.

— В общем, вот что я хочу сказать, — говорю я, снова садясь. — Ты не никто, Энни.

Она горько усмехается, но я качаю головой.

— Я серьезно. Ты входишь в комнату — и сам воздух перестраивается. Так было с самого детства. Будто запускается бурная реакция: меняется температура, скачет давление и все вокруг уже другое. Что-то вспыхивает. Да, может, ты оступилась. Может, на время потеряла себя. Но это не делает тебя пустым местом.

Я встречаюсь с ней взглядом, теперь твердым.

— Ты точно не пустое место. Ты — Энни Ли.

Пауза.

— Что, если честно, мой худший кошмар. Но при этом чертовски впечатляющий и до ужаса пугающий.

Она смеется — сдавленно, удивленно.

Энни вдруг вскакивает, будто не может усидеть, будто ей нужно двигаться, будто ей стало тесно в этом костюме, который она носит. Я тоже поднимаюсь. Мы стоим рядом и смотрим вперед, и слышен только ветер, наше ровное дыхание и тихое, невысказанное понимание, что здесь происходит что-то важное. Что-то большее, чем дорога, большее, чем горы, большее, чем наша взаимная ненависть. Больше, чем школа. Что-то изменилось. Что-то усложнилось. Что-то открылось. Сейчас есть только Энни Ли — красивая, ворчливая писательница, и Нико Джаннуцци, химик из фильмов для взрослых, двое умных, странных детей из Бенсонхерста, которые вроде как ненавидят друг друга.

Она ежится от ветра, и я, не задумываясь, стягиваю худи и натягиваю ей через голову, касаясь руками мягкого шелка ее хвоста. Она поднимает на меня удивленный взгляд, и на мгновение мы оба молчим.

Мы стоим плечом к плечу, и тишина между нами густая, наполненная этим странным невысказанным чувством. Ветер треплет ее волосы, я опускаю взгляд. Слышу, как у нее перехватывает дыхание. Я ищу ее глаза. Она не двигается. Я тоже. Мир будто сужается, бескрайние горы исчезают, остается только пространство между нами, шелест листьев и далекий стрекот сверчков.

Потом она тихо выдыхает, дрожа, и отворачивается, разрывая наваждение. Так лучше, но мне тяжело, и я чуть отступаю, позволяя моменту ускользнуть. Она едва заметно, понимающе улыбается, плечи расслаблены. Небо темнеет, загораются первые звезды, и мы молча идем обратно к машине.

Сложно? Слишком сложно? Сейчас мне не нужно ни того ни другого. Но теперь я понимаю. После этой дороги — понимаю. Что-то настолько красиво сложное, что от этого хочется плакать.

Нико

Я сразу сворачиваю на парковку — возражения не принимаются. Потому что по какой-то безумной причине мне хочется провести время с Энни «мой худший кошмар, но и самая горячая фантазия» Ли.

Она выныривает из своей книжной норы, когда я глушу мотор. С тех пор как мы съехали с Блу-Ридж-Парквей, мы почти не разговаривали. Кажется, оба боялись разрушить хрупкий пузырь негласного перемирия.

— Мы где?

Я смотрю на нее.

Она часто моргает.

— Эшвилл. Нам надо поесть, так что мы у ресторана, который хотел, чтобы я заглянул.

Ее взгляд мечется по сторонам, как у перепуганного крольчонка. В ее поведении что-то меняется, но я не могу подобрать новое прилагательное. И вдруг она это прячет, будто я слышу лязг опускающихся стен — она что-то решает. Смотрит на меня.

— Классно, — говорит она, и на этом все.

Мы выходим из машины и встречаемся у капота. На ней все еще мое затертое худи из Дьюка, в котором она утонула на смотровой площадке. Татуировки на кистях и пальцах выглядывают из растянутых рукавов, мягкая серая ткань резко контрастирует с темными рисунками на ее открытых ногах. Она вытаскивает волосы из резинки, и шелковая волна рассыпается по спине и капюшону.

Я замираю на месте.

— Тебе отдать? — спрашивает она.

Я щурюсь, пытаясь понять, о чем она. Ноги? Да, хочу. Вокруг меня. Или на мне. Снова. Без одежды было бы еще лучше. Но я не привередлив. Волосы? Намотать на кулак.

— Худи, — уточняет она, к счастью.

— Ни за что, — отвечаю я.

После этого Энни будто еще глубже прячется в него, утыкая подбородок в ворот и засовывая руки в карман. Мне хочется вытащить ее ладонь и держать, провести пальцем по татуировкам, но я не собираюсь ломать новую броню, которую она соорудила из моего дурацкого худи. Я тоже засовываю руки в карманы.

— Пойдем.

— Извините, кухня закрывается через пять минут, — говорит хостес, когда мы заходим.

— Я Нико Джаннуцци из Нью-Йоркского университета, — говорю я. — Клэр меня ждет.

Клэр — шеф этого места. Я ею горжусь. Мы познакомились сто лет назад, когда она работала су-шефом в одном нью-йоркском ресторане. Однажды переспали. В начале месяца мы переписывались, когда я планировал поездку, и из сообщений намекала на… продолжение встречи. Но, если честно, я о ней ни разу не вспомнил до этой секунды. И, вероятно, виновата в этом женщина, стоящая рядом.

Похоже, я просчитался.

— В таком случае можете сесть у бара. Я скажу ей, что вы пришли, — говорит хостес.

Я пропускаю Энни вперед, и она с привычной легкостью запрыгивает на барный стул. Я вижу, как она надевает костюм. Это немного пугает. Та мягкая Энни Ли исчезла — передо мной кто-то другой. Она вооружилась и готова к бою.

Подходит бармен — высокий, симпатичный, весь в татуировках, не меньше, чем у Энни. И во мне снова поднимается желание оскалиться и колотить себя в грудь, как горилла.

Энни смотрит на него особым взглядом, с хитрой, понимающей улыбкой, предназначенной только для него, но заряд намека и химия такие сильные, что любой натурал, любая лесбиянка и любой бисексуал в радиусе километра готовы рухнуть на колени.

Он быстро берет себя в руки.

— Что вам принести? — спрашивает он у нее, не у меня, потому что я больше не существую.

Она облизывает губы — осознанно или нет, не знаю, — но он это замечает, и мне вдруг хочется швырнуть этот барный стул в стену.

— Мне просто газированной воды, а вот мой друг, возможно, захочет что-то покрепче, — говорит она, мгновенно отправляя меня во френдзону. И я вроде должен радоваться, что меня повысили до «друга», а не «заклятого врага», но черта с два радуюсь. Забудем про стену — стул, похоже, надо расколотить ему прямо о зубы.

Он даже не смотрит в мою сторону.

— Могу сделать вам безалкогольный коктейль, — говорит он ей, почти истекая слюной от желания обслужить.

— О да, пожалуйста, — мурлычет Энни тем голосом, который создан для темных, уединенных мест, вроде постели или стола, и все — он в игре, а я за бортом.

Я вздыхаю.

Спокойно, напоминаю себе и заставляю себя отключиться от их разговора после того, как он представляется ей как Марк. Я бы и сам выпил, но вряд ли что-то получу, если только не перепрыгну через бар и не налью себе сам. Марк все равно не заметит — он полностью в ее власти.

Знакомый голос прорезает раздраженный гул у меня в ушах.