У меня сжимается горло.

— Она ошибается.

Губа Иззи кривится.

— Похоже, нет.

Черт, черт, черт.

Она снова скрещивает руки. Голос становится тише, мертвенно холодный.

— Она просила поблагодарить тебя за поездку.

Каждое из этих слов разрезает меня изнутри.

— Она сказала, что перешлет тебе рукопись через агента.

Меня что, только что ударили ножом?

— С ней.. с ней все в порядке?

Иззи не отвечает сразу. Челюсть напряженно ходит. Она отводит взгляд.

— Иззи, — шепчу я.

— Будет, — говорит Иззи, стиснув зубы. — Потому что Энни всегда находит способ выжить. Думаешь, это первый раз, когда ей пришлось собирать себя по кусочкам после того, как кто-то ее подвел?

Я вздрагиваю.

— Знаешь, если во всем этом и есть что-то хорошее, так это то, что она не летит в пропасть, думая, что недостаточно хороша для тебя, — говорит Иззи. — Она летит в пропасть потому, что ты оказался недостаточно хорош, чтобы стоять рядом. Она попросила честного и настоящего. Попросила человека, который не уйдет, как только все станет грязно и сложно. И ты доказал её правоту — насчет всех.

Я оседаю на стул за спиной, будто сила тяжести вдруг удвоилась.

— Она просила меня не говорить тебе этого, — повторяет Иззи. — Но она любит тебя, Нико, — говорит она, и в этом нет ни капли нежности. Это удар прямо под дых. — Она любит тебя, и ты разбил ей сердце. Она только-только начала верить, что ей не обязательно всю жизнь быть той, кто принимает удары. Она подумала, что, может быть, на этот раз кто-то встанет перед ней.

Новая волна боли накрывает меня. Лицо вдруг становится мокрым. Ты чертовски тупой ублюдок.

— Она это закопает, — через мгновение говорит Иззи. — Как всегда. Сделает из этого шутку. Превратит в историю. Ты станешь забавной сноской в монологе, который она рассказывает за бранчем.

Я качаю головой, злясь на себя.

— Я не хочу быть чертовой сноской.

Иззи долго и тяжело меня разглядывает. Потом мягче:

— Тогда что-нибудь сделай.

За нашими спинами кто-то зовет ее по имени — знакомо, будто из другой жизни. Мы оба поднимаем глаза. Высокий, красивый мужской вариант Иззи, которого я не видел со школы, идет к нам, держа на бедре младенца. Рядом с ним женщина.

Иззи на секунду отмахивается от них и снова поворачивается ко мне. Голос ниже, но не менее напряженный.

— Ты ее хочешь? — спрашивает она.

Я киваю.

— Мне она нужна.

— Тогда бейся как в аду. Гонись за ней. Извиняйся так, чтобы у нее закончились аргументы. Напомни ей,что она не одна. Что ей не всегда обязательно быть той, кто тащит на себе весь мир.

Я уже на ногах.

— Она будет пытаться тебя оттолкнуть, — предупреждает Иззи. — Ей теперь страшно. Страшно так, как бывает только тем, кому всю жизнь приходилось нести все в одиночку.

— Я не дам ей меня вытолкнуть.

Иззи долго смотрит на меня, прежде чем ее лицо смягчается.

— Она думает, что ей никто не нужен, — говорит она. — Но ты ей нужен.

Я снова киваю.

— Ее дом со мной.

Иззи удерживает мой взгляд. В глазах на секунду блестят слезы, она моргает и говорит:

— Тогда иди и верни ее домой.

Энни

К тому моменту, как я кладу трубку после разговора с Иззи, успевают отгреметь целые войны, пасть империи, кого-то пырнуть ножом двадцать три раза, а я — восстать из пепла и крови.

Старая Энни? Она мелькнула ненадолго — посидела у бара, прикинула кого-то с приличными скулами и черной кредиткой, запланировала слегка пуститься во все тяжкие, отключиться и уехать домой на халяву. Но ее прикончили где-то между лобби и кассой отеля.

Сестра Энни.

А вот Сестра Энни попыталась вернуть контроль. Медленно. Заставила меня избавиться от того парня из бара, купить собственный чертов билет на поезд и усадить себя в кресло, не вставая, кроме как в туалет. Она хотела, чтобы я снова заползла в нору и была раздавлена тем, что не смогла продержаться даже год — тот самый год себя, который я себе пообещала. Не хватило всего нескольких дней и одного большого члена. Она хотела, чтобы я вернулась на Дно. В подвал родительского дома. Туда, где можно безопасно оставаться на поводке и в клетке.

Но после того, как я сидела в этом поезде и смотрела, как Майами уплывает назад?

Выжила только одна стерва.

Я.

Энни Ли. Несущая хаос. Орущая, торжествующая, дикая. Я восстала из гребаного пепла.

Потому что я была чертовски права.

Я поступила правильно. Я доверилась себе. Я сделала все сама — сумма всех моих опытов привела именно к этому моменту.

Я вытащила сестру из дерьма. И на этот раз самопожертвование было правильным. Я была хранителем сестры так, как нужно.

Я заехала Тому по яйцам.

Я наконец поставила родителей на место.

Я на секунду позволяю себе очень приятную фантазию: самые тяжелые ботинки, и я крушу ими головы. Старая Энни. Сестра Энни. Том. Элоди. Мои родители.

И еще один.

Потому что в одном я все-таки ошиблась.

Я решила, что могу просто отдать свое доверие и чувство безопасности кому-то другому. Как будто можно хотя бы раз в жизни опереться на кого-то.

Как будто Николас «Нико» Джаннуцци был другим.

И я ошиблась. Очень. Очень сильно.

Так что возвращаемся к базе. Я против мира. Я точу когти. Усиливаю стальную броню. Становлюсь жестче, к черту.

Я пишу Иззи сообщение.

Когда вернусь в город, переезжаю к тебе, пока не найду квартиру.

— Ну да, — отвечает она.

Я в пылу драматического ухода оставила кое-что в номере отеля. Привезешь это в город? Я позвоню на ресепшен.

— Ну да.

Я открываю контакты. Заблокировать.

Достаю ноутбук. Пишу начальнице письмо. Рукопись будет готова через неделю.

Открываю еще один контакт.

[email protected].

Навожу курсор на кнопку рядом.

Заблокировать.

Энни

Мои силовые поля спустя два дня уже не кажутся такими уж целыми.

Может, я плохо их укрепила.

Хватило обрывков воспоминаний, колышущейся на ветру ветки, солнечного блика в луже. Плитки шоколада и банки меда в шкафчике у Иззи. Отвратительного бекона с яичницей, которые я попыталась приготовить нам на завтрак. Каждое из этих мелочей пробивает в моей защите дыру размером с гориллу.

Иззи на работе, а я одновременно листаю объявления о квартирах на ее кухне и латаю дыру в броне, которую проделала сама, когда сжала себе колено, черт возьми, и тут раздается звонок домофона.

— Кто там? — говорю я в интерком.

— Привет, сладкая.

На один короткий, стыдный миг я сдаюсь. Всего на секунду. Картинка плывет, будто кто-то размазал слезы по глазам раньше, чем я успела их остановить. Этот голос. Этот чертов голос. Теплый. Безопасный.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я вспоминаю, кто я теперь. Что я отстроила в этом дымящемся кратере. Напоминаю себе о новой, улучшенной защите и только что заточенных клыках.

Я не пускаю его наверх. Вместо этого спускаюсь по лестнице к выходу, на ходу проверяя стены на слабые места. Натягиваю на лицо солнечную маску и иду вниз по лестнице Иззи так, будто внутри меня не бьется о дверь визжащая, рыдающая версия меня самой.

Когда я открываю дверь, все рушится снова.

Господи, он выглядит разбитым. Большая, красивая развалина. Будто не спал, будто ходит с вырванным куском себя. Он выглядит так же, как я под этой сорвавшейся маской. Его взгляд натыкается на мое лицо и одновременно загорается и рассыпается. Надежда и горечь переплетаются в чертах.

И я хочу. Я хочу. Я хочу.

Я хочу броситься ему в объятия.

Я хочу кричать, пока горло не разорвется.

Я хочу сдаться.

Вместо этого я щебечу:

— Привет!

Голос звучит, как у мультяшного бурундука, продающего духи.