Нико делает несколько шагов в сторону, и у меня вдруг ком в горле размером с бейсбольный мяч. Я понимаю, что он просто дает мне пространство, но от этого движения у меня сводит желудок. Потому что именно так люди всегда и делали. Потому что именно такой я всегда и была — колючая, с обломками чувств повсюду, ураган проблем, которого люди учатся избегать.

— Развлекайся, доктор Нико, только не напейся слишком сильно.

— С чего мне напиваться? Мне же завтра с утра пораньше везти твою задницу.

Ах да. У большинства людей есть внутренняя кнопка «стоп».

— Пока, — кричу я, заходя в ванную. — И спасибо, что везешь, — добавляю я, потому что я веду себя хорошо.

Я закрываю дверь и сползаю по ней на пол.

Оглядываюсь и решаю сесть на розовый фарфоровый унитаз вместо пола.

И вот, застряв в убитом мотельном крысином дворце, среди дерьмово-коричневой затирки, треснутого фарфора и зловещего капанья, которое обычно предшествует убийству в заброшенной мясной камере, я решаю, что это, возможно, и есть дно. Конец пути. Великая тоска. Я жила, смеялась, делала поразительно плохие жизненные выборы. И вот я здесь, в плесневелом чистилище, которое так и орет: «Твой психотерапевт был прав».

Я закрываю лицо руками и делаю глубокие, дрожащие вдохи сквозь пальцы. Потом достаю телефон и открываю почту, потому что после всего этого мне отчаянно нужно хоть какое-то утешение в словах Шефа.

Я сухо фыркаю, читая, что он написал. Чем это Али сияет? Сияет — это он так называет самовозгорание с последующим уничтожением небольшого поселка?

Дверь номера захлопывается, и вместо того чтобы закричать «Возьми меня с собой», я начинаю печатать.

От: [email protected]

Кому: [email protected]

Я — ходячий ураган серьезных проблем. Но, думаю, на это есть причины. Все копилось, копилось и копилось с детства, через всю школу. Давление и ожидания — отовсюду и от всех. Будь лучшей. Во всем.

Я не жила в школе — я выживала. Училась так, будто это олимпийский вид спорта. Работала. Играла на двух инструментах. Волонтерила. Писала. Доводила все до совершенства.

А потом меня жестко подставили. И я вдруг перестала быть лучшей, несмотря на то что посвятила этому всю свою жизнь.

А потом переезд в город. Я одна, впервые в жизни. Свободна?

Я взорвалась. Разлетелась на миллион безрассудных осколков.

Я выхожу из дерьмово-коричневой ванной, беру зубную щетку, чищу зубы, плещу водой в лицо — жалкое подобие вечернего ухода — бреду обратно и залезаю под дерьмово-коричневое одеяло. Ненавижу это место.

Я перечитываю безумный черновик письма в телефоне. Потом кладу палец на клавишу удаления и зажимаю ее.

Мне плохо.

А потом я добавляю:

1. Я не сияю. Я злая и несчастная.

2. Я изо всех сил стараюсь так не делать, но принимаю безрассудные, импульсивные решения, просто чтобы хоть что-то почувствовать. Например, небезопасные для работы сексуальные переписки с моим горячим коллегой из порноиндустрии.

3. От меня еще никто никогда не отказывался.

Потом я отползаю на самый край кровати и засыпаю.

Энни

Я знала, что если делишь с кем-то постель, неизбежны случайные тычки локтем или внезапный пинок.

Я даже была к этому готова.

Чего я не ожидала, так это проснуться, распластавшись на твердом теле своего злейшего врага, как замерзшая, липучая сонная коала, ищущая тепла.

Но, как выяснилось, мой злейший враг — живой матрас. Мокрый матрас, как в нашем первом номере, потому что на его футболке пятно, явно от моей слюны.

Я говорила, что у этого живого матраса какая-то неисправная фурнитура, потому что там, где ей быть совсем не положено, сейчас торчит заблудившийся столб.

Ничего себе, какой удобный матрас. Крепкий. Надежный. Повышенной жесткости. Я чуть двигаю бедрами вниз, чисто ради научной проверки упругости, и потому что живого матраса с неисправной фурнитурой у меня не было больше двух лет, и у меня закатываются глаза. Одиннадцать из десяти, без замечаний. Хотя, если подумать, девять из девяти.

Большие руки Нико взлетают к моим бедрам.

— Еще, — бормочет он сонным голосом.

Я каменею, потому что это, вероятно, тянет на домогательство. Я замираю, молясь, чтобы он не проснулся, и я смогла тихо слезть с горячего, крепкого, неисправного матраса.

Но раз уж это худший день в моей жизни, Нико начинает подавать все признаки пробуждения. Его тело застывает подо мной. Руки слетают с моих бедер и шлепаются на настоящий матрас. Он прочищает горло, и звук прокатывается по груди, как землетрясение.

Наше дыхание разрывает тишину.

К моему ужасу, его руки снова приходят в движение.

Одна поднимается выше и зарывается в мои волосы. Другая медленно ползет к моей заднице… и сжимает ее.

Господи, матерь бо…

— Мой самый хреновый кошмар и самая влажная мечта, — шепчет он, касаясь губами моего уха.

Мое тело вспыхивает.

Он толкается вверх один раз, крошечным, почти незаметным, бессознательным движением, и мы оба издаем какие-то странные, сдавленные звуки.

— Ого, — пищу я. Вот это фурнитура.

— Впечатлена? — хрипит он.

— Нет, — говорю я и слегка кручу бедрами, просто чтобы убедиться.

— Врешь.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и сразу жалею. Его волосы растрепаны, на челюсти темная щетина, губы и скулы налиты густым румянцем. Мы ищем что-то в глазах друг друга, хоть что-нибудь, пока его взгляд не падает на мой рот. Это уже слишком.

Я тянусь назад и натягиваю дерьмово-коричневое одеяло на нас обоих, укутывая в темноту, потому что если я ничего не вижу, может, этого не происходит.

— Поговори со мной, Энни. — Его голос хриплый и обволакивает меня жаром.

— Я бы предпочла этого не делать.

Он снова толкается вверх, и наши стоны смешиваются. Я утыкаюсь лицом ему в грудь.

— И что мне с этим делать? — цедит он, начиная медленно покачиваться, и ощущения — рай и ад в одном целом, без всякой неисправности.

— С чем? — ворчу я, ненавидя его за то, что он буквально полный комплект. Умный, горячий, богатый и отлично укомплектованный Нико Джаннуцци. — С той крошечной сосиской в кармане? — добавляю я, двигаясь ему навстречу.

— Может, мне стоит тебя этой сосиской накормить, — стонет он, ведя большими руками вверх и вниз по моим бокам поверх футболки, по талии, сжимая, разминая, изучая, и я почти мурлычу от удовольствия. — Засунуть ее тебе в горло, чтобы ты задыхалась.

Из меня вырывается постыдный звук, почти всхлип, от того, как сильно мне это нужно.

— Она легко проскочит, — вру я, — как одна макаронина.

Мы уже двигаемся вместе, изображая секс без проникновения, его член раз за разом попадает в нужную точку. Я стону. По спине скатывается капля пота от жара под одеялом.

— Хочешь проверить? — спрашивает он, опуская руку обратно к моей заднице, туда, где нужнее всего. О боже.

— У тебя правда гепатит Б? — выпаливаю я.

Его рука замирает.

— Нет. Я чист. А ты? — наконец говорит он.

— Тоже, — шепчу я.

— Я сейчас тебя трахаю?

Я сглатываю, проводя рукой по его длине.

— Я бы никогда не трахалась с неграмотной гориллой, — говорю я, одновременно отодвигая в сторону свои трусики.

Теперь между нами один слой ткани, и он на нём. Он быстро намокает, пока я размазываю по нему скользкую влагу, двигаясь вперед-назад.

— О боже, — шепчу я, раскачиваясь еще сильнее.

— Идеально, — хрипит он, голос сорван. — Потому что я никогда не суну член в психованную, — добавляет он, что-то делая подо мной, и я чувствую, как ткань сползает вниз, и между моих голых губ оказывается горячая, гладкая, твердая сталь.

Наши общие стоны заполняют пространство под одеялом.

— Блять, Энни, — бормочет он раздраженным шепотом.