— О боже, — выдыхаю я и начинаю покачиваться, запрокидывая голову на подголовник.

Он снова косится на меня.

— Черт, детка, посмотри на себя. Я могу довести тебя прямо сейчас, даже не прикасаясь. Ты уже на грани. Представляешь, каково будет, когда я заполню тебя? Когда я…

Я не могу. Не могу так.

— Остановись, Нико. Нет значит нет, — говорю я, хотя не вкладываю в это ни капли правды.

Но Нико, мистер Вежливость, мистер Хороший Человек и король согласия, понимает все буквально. Он замолкает, и я готова его убить. Он глубоко, судорожно втягивает воздух, мотает головой, как пес. Мне кажется, он сейчас разломает руль на три части.

— Боже. Черт. Ты права. Прости. Черт, прости.

Я ЗАБИРАЮ СЛОВА НАЗАД — едва не ору я во весь голос. Я ВСЕ ЗАБИРАЮ НАЗАД, ВОЗЬМИ МЕНЯ СЕЙЧАС.

Но я ничего не говорю.

Мы оба тяжело дышим, будто пробежали километр. Напряжение в машине густое, тягучее, липнет к коже, стекает по шее, между грудей, между бедер. Я пытаюсь сглотнуть и не могу, во рту сухо, как песок.

Нико молча опускает все стекла. От него волнами расходится напряжение. Прохладный воздух на коже не помогает — становится только хуже.

Когда он наконец глушит двигатель у дома, требуется вся моя выдержка, чтобы не перебраться к нему на колени.

Он смотрит на меня, и у меня на миг подпрыгивает сердце от мысли, что Нико все-таки не джентльмен и сейчас притянет меня к себе для того самого горячего шлепка, о котором говорил раньше. Этого не происходит. Я слышу, как он сглатывает.

— Прости, — хрипло говорит он уже более ровным голосом. — Что давил на тебя. Я остановлюсь.

Мне хочется разрыдаться. Вместо этого я прочищаю горло.

— Дело не только в тебе, Нико. Это не твоя вина. Я, мягко говоря, подаю не самые ясные сигналы, — говорю я лобовому стеклу.

— Слово «нет» — вполне ясный сигнал, Энни.

Я хочу сказать миллион вещей, но ни одна не выходит. Я просто киваю, выхожу из машины и на ватных ногах иду в дом.

Мне требуется унизительно мало времени, чтобы довести себя до разрядки.

После этого я лежу в постели и смотрю в потолок, захлебываясь трезвостью после разрядки. Но на этот раз сожаление какое-то другое.

Ради чего, Энни? Лишать себя того, что ты считаешь вредным. До всей этой грязи — господи, откуда во мне это взялось? — у Нико была мысль. И после тоже, но это сейчас не главное.

Почти год Сестры Энни, а я уже с трудом помню, зачем она вообще появилась. Чего я пыталась добиться. Ни секса, ни наркотиков, ни алкоголя — ради чего? Потому что все это вело к безрассудству. К решениям, которые ранили людей. Ранили меня. Логика была простой: я не наделаю глупостей, если убрать все соблазны.

Но сейчас, когда кожа все еще звенит, а сердце колотится, я думаю — я правда отказываюсь от дурных привычек? Или просто отказываюсь жить?

Ладно, отказаться от секса, наркотиков и алкоголя я еще понимаю. Но отказаться от радости — это же нелепо. Отказываться от всего нового и непривычного — значит позволять жизни жить за тебя. А не наоборот. Секс, наркотики, алкоголь — да, тут понятная цепочка. Но радость? Новое и иное лишь потому, что там неизвестность? Это не самоконтроль. Это бегство. Когда не ты живешь, а жизнь тащит тебя за шкирку.

Как ты собираешься найти равновесие, если сидишь в пещере?

Так не живут, Энни. Ты сама толкаешь себя к срыву.

И тут мои собственные слова возвращаются ко мне, будто издеваются. Поразительно, как что-то простое и скучное может оказаться таким невероятным.

И теперь мне приходится спросить себя — Нико вреден для меня? С Нико слишком легко? И если да, может ли это быть невероятным?

Расслабься. Правда. Побудь со мной. Доверься. Просто следуй за мной.

Красивый, успешный, добрый, надежный доктор Нико Джаннуцци. Тот, кто знает, куда идет, у кого все разложено по полочкам. Дипломы, особняки, очки от Tom Ford. И при этом он возвращается домой, чтобы заботиться о матери. Тот, кто разорвал мои титановые щиты, будто они из бумаги, и вместо них дал мне свою толстовку и объятия. Тот, кто был вреден для меня четырнадцать лет назад, кто причинил мне боль, а теперь уговаривает жить легко, скучно и при этом невероятно.

Пустить ли мне его внутрь?

Я почти не сплю, а тот жалкий полудрем разрывает солнце, бьющее в окно. Я разлепляю глаза, хватаю ноутбук и пытаюсь быть ответственной, удобной, скучной, платящей налоги взрослой женщиной, отвечая на рабочие письма.

Страница NakedReactions все еще открыта в браузере. Прежде чем закрыть вкладку, я замечаю, что он выложил новое видео.

А знаешь что? Слишком рано, чтобы снова быть Ответственной Энни. Так что сначала — главное. Я выскакиваю из кровати и обхожу дом, закрывая каждую жалюзи.

Я бегу обратно, ныряю под одеяло вместе с ноутбуком и нажимаю воспроизвести.

Эта кухня не похожа на ту, где он обычно снимает. И в прошлом ролике была другая. Единственное неизменное и надежное — его восхитительное тело, заполняющее кадр.

Я закрываю глаза и слушаю этот мягкий, ленивый, ученый голос, который мог бы озвучивать самые откровенные аудиокниги и получать награды. В его видео он никогда не говорит ничего прямо непристойного, но я легко представляю, как тысячи людей заводятся от фраз вроде «У тебя отлично получается», «Знаешь, что будет для тебя хорошо?», «Я на коленях» или моей любимой со вчерашнего вечера — «Черт, детка, посмотри на себя».

Но вместо этого он начинает говорить о « реакции Майяра».

Я открываю глаза.

На столе перед ним лежит стейк, и его крупные руки указывают на него.

— Названа в честь Луи Камиля Майяра, французского химика…

Я моргаю.

— Сложная цепь химических реакций, из-за которых еда подрумянивается. Ее часто путают с карамелизацией, но карамелизация касается только сахаров. Лук, морковь, сахар — вот что карамелизуется. А реакция Майяра происходит при нагревании и сахаров, и белков. Так подрумяниваются мясо, хлеб и кофейные зерна.

Я сажусь ровнее. Прибавляю звук.

— Помните, нам нужен румянец. Румянец — это вкус. Вспомните хороший стейк и корочку на нем. Она точно не серая.

Гул в ушах мешает мне расслышать часть следующего.

— Сильный огонь. У меня газовая горелка, поэтому я включаю на максимум. Нам нужно, чтобы реакция прошла быстро. Реакция Майяра начинается выше ста семидесяти семи градусов Цельсия. Поэтому вареная еда не румянится: вода не нагревается выше

— Ста градусов Цельсия, — произношу я одновременно с ним.

Я опускаю взгляд на его руки. На предплечья. На грудь, плечи, торс. Он отворачивается за чем-то к другой стороне кухни. Я провожу взглядом по широкой спине, по изгибу его ягодиц. По венам прокатывается горячая волна.

— Нам не нужен пар, — говорит он, и, боже мой. — Пар мешает реакции и не дает образоваться корочке. В этом случае пар — плохо.

Он делает паузу.

Нет. Нееет.

— Но пар может быть очень, очень полезен, когда нужно сделать что-то розовым.

Я с хлопком захлопываю ноутбук.

Всплеск адреналина разгоняет пульс.

Что?

Нет.

Что?!

Из меня вырывается смешок.

Шеф? Нико?! Да ладно. Это правда? Он сделал это нарочно? Поэтому он вчера был таким довольным? Значит, он доверяет мне такую информацию? Я даже не знаю, с чего начать. Это что, его извращенный ответ в духе «как я писал в прошлом письме»?! Он знает, что я — Али?!

Но вдруг я ошибаюсь? Вдруг это дурацкое совпадение? Я не узнаю его голос. Хотя, может, так он звучит без акцента.

Мне нужно увидеть только одно. Увидеть своими глазами. И если увижу — что тогда?

От: [email protected]

Кому: [email protected]

Давно от тебя ничего не было. Занят? Я все еще жду твоих самых темных секретов.

Нико

Как я и говорил, я простой парень. В тех пятидесяти четырех фантазиях про Энни Ли, что я напридумывал за последние двенадцать часов, нет ничего сложного.