Но здесь, на этом крошечном пятачке, его присутствие заполняет все.

Каждый шаг как разговор между телом и пространством,

где-то - нужно надавить, где-то лучше подчиняться.

Эта комната давно занята одним мужчиной.

Половина - у него, у харизмы - половина.

Он заканчивает готовить. Поднимает одну картофелину, чтобы попробовать, и я слышу отчетливый хруст. Черт. У меня снова текут слюнки. Он выкладывает картошку на тарелку и показывает ее в камеру. Выглядит невероятно. Из-под тарелки выглядывает его член, и, честно говоря, как и все, что он готовит… есть в нем что-то такое, от чего мне хочется взять его в рот.

Я захлопываю ноутбук и стукаюсь затылком о спинку кровати. Мне не стоит смотреть этот контент для взрослых в подвале родителей. Мне не стоит флиртовать с его создателем. Даже если это по работе. Потому что это же по работе.

Но я надеюсь, что с его членом все в порядке.

Нико

Она с подозрением смотрит на мой член.

Я морщусь.

— Как? — спрашивает она.

— В каком смысле?

— Как вам удалось получить ожоги второй степени на половом члене? — интересуется врач в неотложке.

— Э-э… — я паникую. — Работа. Блять.

Она смотрит на меня поверх очков.

— И чем же вы занимаетесь?

Черт.

— Постдок, — это правда, просто не та.

— В какой области?

— В химии.

Она щурится.

— Это так важно? — почти срываюсь я.

— Вообще-то да. — Она снова смотрит на мой член. — Это химический ожог?

— Нет. Горячее масло.

Она моргает — наверняка в полном недоумении и без капли сочувствия. Вздыхает и подходит ближе осмотреть. Наконец выносит вердикт:

— Инфекция.

— Я, блин, знаю, — цежу я сквозь зубы. Даже если она меня не трогает, от ее близости боль только сильнее. — Поэтому я здесь. Мне адски больно, и я заметил гной.

Она мычит.

— Есть аллергия на лекарства?

— Нет.

— Хорошо. Я выпишу антибиотики и мазь с антибиотиком. Таблетки три раза в день, мазь два раза. Сначала промывайте рану, потом наносите мазь. Можно еще перевязывать. — Она усмехается собственной шутке. — Марлей и пластырем.

— А с болью что делать? — требую я.

Она пожимает плечами.

— Обезболивающие без рецепта. Парацетамол или ибупрофен.

Я тяжело выдыхаю.

— Я их и так пью, толку почти нет.

Врач изучает меня. Либо думает о «типичной мужской слабости», как любит говорить моя сестра, либо пытается понять, не наркоман ли я.

— По шкале от одного до десяти, насколько больно без таблеток?

Я отбрасываю к черту всю токсичную мужественность.

— Восемь. — Я, блин, официальный представитель «мужской слабости».

Она снова мычит.

— Я не готова выписывать что-то сильнее. Если боль станет невыносимой, поезжайте в приемный покой. — По ее тону ясно: обсуждать нечего.

— Да, мэм, — отвечаю я, и удивительно, что не ору это.

Она молча перевязывает меня, что-то печатает в компьютере, затем встает.

— Все готово. Я бы прочитала вам лекцию по технике безопасности в лаборатории, но, похоже, вы уже получили урок, — смеется она, выходя из кабинета.

Я усвоил этот урок десятки раз, но, кроме как стараться сушить все перед жаркой, сделать ничего не могу. И никогда еще я так остро не чувствовал, как череда решений привела меня туда, где я сейчас.

Я, Николас Джаннуцци, лучший выпускник одной из сильнейших школ страны, — чертова порнозвезда. И все из-за моих решений.

С дипломом по химии я мог пойти в крупную фармкомпанию или куда-то гораздо прибыльнее, но решил поступать в аспирантуру, потому что пищевая химия мне правда интересна, потому что мне было плевать на будущее и на то, что будет после этой маленькой забавной мечты. Потом мама заболела, и я захотел вернуться домой, чтобы ухаживать за ней, вместо того чтобы ехать в лучшие программы по пищевой науке. И вдруг я оказался в крошечной дыре в Риджвуде, учась в Нью-Йоркском университете.

Однажды я гулял с Мэй и ее друзьями и разговорился с одним ее знакомым. Оказалось, он настоящий порноактер в этичной компании, принадлежащей женщинам, под названием Харлот. У них даже миссия прописана. Он сказал, что они расширяются в сторону авторского контента и что я мог бы подойти для их платформы по подписке. После года отчаянья я попробовал… и почти сразу начал зарабатывать кучу денег. То, что начиналось как подработка, внезапно стало основной работой. И это было кстати, потому что больничные счета сыпались один за другим.

Это адски прибыльно. И я ни за что не брошу. Как бы, блин, меня это ни убивало. Как бы мне ни хотелось съежиться и умереть каждый раз, когда я записываю новое видео. Я не остановлюсь, особенно с этим жирным контрактом на кулинарную книгу, особенно пока я в этом постдоке, где получаю еще меньше, чем раньше. А мамины долги мы закрыли авансом за книгу. Черт.

Послушайте. Секс-работа — это работа, ясно? У меня куча знакомых создателей контента, которых я уважаю, которые честно владеют своими сотнями тысяч, миллионами в год. Но я — нет. Я делаю вид, что этого нет. Мне стыдно. Я никому бы не рассказал. Никогда бы не показал лицо. Даже с Али не могу нормально поговорить — с этой дерзкой, вечно возбужденной анонимкой, которая пишет мою книгу. Но с этим проектом NakedReactions я за месяц зарабатываю больше, чем за год в науке.

На ближайшую неделю я выбываю из строя. Никто не захочет видеть красный, покрытый волдырями член рядом с едой. Придется порыться в старых материалах и выложить что-нибудь из запасов. Может, фотографии.

Я иду в аптеку через дорогу и думаю, чем сегодня занимается Али, какие видео она смотрела. По крайней мере, она считает меня привлекательным. Можно ли возбудиться от рабочего письма? Еще как. Можно ли влюбиться в человека, если ни разу не видел ее лица? Тоже да. Только толку ноль — она ведь никогда не увидит мое.

И все же каждый раз, когда ее имя всплывает в почте, у меня в голове будто вспыхивает свет, словно она перестраивает там атомы. Она добрая и почему-то считает меня классным. Она смешная, острая на язык и умнее меня так, что мне хочется тянуться за ней. Я говорю себе, что это безобидно, потому что все это — просто слова на экране. Легкий флирт с человеком, которого я никогда не встречу. Но правда в том, что я стал отвечать только ради того, чтобы ее рассмешить. А еще хуже, чтобы узнать ее получше. Я перепечатываю ответы по три раза. Даже орфографию проверяю.

Она мне нравится.

Я морщусь от боли, выходя из аптеки. Прямо посреди тротуара на Бродвее я разрываю пакеты, вытряхиваю таблетки и глотаю антибиотик вместе с тремя таблетками парацетамола, всухую. Потом шарю по карманам. Я знаю, что там есть… ага. Мармеладка с травкой. Десять солидных миллиграммов тетрагидроканнабинола. У кого-то в карманах мусор, а у меня — съедобные запасы. Закидываю и ее. Потом, переваливаясь, спускаюсь в метро и сажусь на поезд к маме, всю дорогу думая об Али.

К тому моменту, как мы пересекаем Бруклинский мост, мармеладка уже накрывает, и я чувствую себя на миллион. Понимаю это потому, что у меня в голове начинает играть «No Sleep ’til Brooklyn». И потому что я стоя, черт возьми, аплодирую пацанам-акробатам, которые танцуют и кувыркаются по вагону, даже когда один из них едва не задевает меня ногой по голове. Вот это талант, думаю я, покачивая головой в такт их музыке, вместо нормального: еще раз меня тронешь — прибью. Я кидаю двадцатку в их кепку.

Я насвистываю, выходя на своей станции, разглядывая красоту Бенсонхерста, района моего детства. Я не совсем шучу — место сероватое, но в старых мясных лавках и пиццериях с итальянскими флагами вперемешку с рыбными рынками и пекарнями с вывесками на китайском есть свое очарование.

Иду по главной улице, уже собираюсь свернуть налево к дому мамы, как вдруг натыкаюсь на Мэй Ли.