Она встряхивается, но продолжает смотреть на меня. Я вижу, как в ее милой голове крутятся шестеренки.

— Хорошо.

— Главное правило хорошей варки — вода должна быть очень пряной. Прямо агрессивно. Соль, кайенский перец, паприка, чеснок, лавр, смесь специй, лимон — бульон должен бить по лицу вкусом еще до того, как ты что-то туда опустишь.

— Бить по лицу. Поняла, — невозмутимо отвечает она.

— Вода не просто варит — она пропитывает. Продукты там недолго, так что вкус должен сразу работать на полную. Крахмал и белки впитывают специи, как губки.

— Угу.

— Сначала картофель. Он дольше всего готовится и впитывает вкус.

Она кладет в рот картофелину, будто проверяет мои слова, и медленно кивает.

— Потом кукуруза. Но тут важно не переварить. Она быстро становится водянистой. Лучше, чтобы она больше пропаривалась, чем кипела. Кладешь ближе к верху, чтобы ее нежно обдавал пар. Иначе получится грустная кукуруза. Никому не нужна грустная кукуруза.

Энни ухмыляется.

— Пар — это хорошо.

Я подмигиваю.

— Пар нам еще пригодится.

Она слегка вздрагивает.

— Дальше колбаски, — продолжаю я.

Она бросает взгляд вниз, потом снова на меня. Я едва сдерживаю улыбку.

— Лучше всего андуй. Жирная, плотная оболочка. Кладешь ненадолго, чтобы жир начал вытапливаться — бульон становится насыщеннее, появляется копченая глубина. Но если передержать — станет резиновой.

— Ты очень убедительно рассказываешь про колбаски, — бормочет она, облизывая палец.

Я приподнимаю бровь.

— Ты точно хочешь играть в эту игру, сладкая?

— Хочу, — мечтательно вздыхает она. — Но желательно где-нибудь рядом с кроватью.

Я вскакиваю так резко, что стол дрожит, а несколько панцирей падают на пол.

— Поехали отсюда.

— Нет, Нико! — смеется она. — Сядь. Дорасскажи про раков.

— Да к черту раков.

— А десерт тебе не нужен?

— Смотря какой, — говорю я.

Энни смотрит на меня во все глаза.

— Кто ты вообще такой?

— Тот, кто не даст тебе снова исчезнуть. Тот, кто хочет, чтобы ты радовалась. Тот, кто рядом. Тот, кто сходит по тебе с ума.

Я бросаю на стол деньги, обхожу его, беру ее за руку и помогаю встать. По дороге к выходу я слизываю специи с ее пальцев, а она буквально тает у меня в руках.

— Пойдем повеселимся, Энни. Я рядом.

Энни

Нико, довольно бесцеремонно и без лишних вопросов, закидывает меня на плечо и мчится через Саванну к нашему дому.

Шучу.

Жаль.

Вместо этого он выводит меня из грохота ужина в густой, тягучий, как мед, ночной воздух Саванны, оглядывается, мягко берет меня за руку и устраивает романтическую прогулку.

Ненавижу.

Вру.

— Это мило, — говорит он.

— Это ужасно.

Он шлепает меня по заднице.

Еще, хочется сказать.

— Это до смешного обыденно, Энни. Насладись этим со мной, пока я тебе спину не сломал.

К несчастью, при всей влажности между ног, Нико прав. Вокруг тихо. Такая тишина укрывает город, когда для туристов уже поздно, а для призраков еще рано. Мы идем мимо кованых оград и кривых булыжных дорожек, под свисающими кронами древних южных дубов. Улицы тускло блестят в свете старых газовых фонарей. Янтарные пятна света дрожат на влажной брусчатке.

— Обожаю испанский мох, — говорю я, кивая на ветви, с которых он свисает, покачиваясь в легком ветре, как шепот. — Мягкий. Тайный. Почти священный.

Нико останавливается под особенно густым пучком мха на ветви огромного дуба, разворачивает меня к себе. На губах у него ленивая улыбка, в глазах — что-то очень похожее на нежность. Он начинает пальцами обводить черты моего лица — боже, эти пальцы — по бровям, вниз по носу, по губам. Слишком много всего сразу.

— Ты до неприличия красив, — выпаливаю я и почти жалею, ожидая самодовольную ухмылку. Но он улыбается иначе. Так, будто эта улыбка только для меня. Мягкая. Тайная. Почти священная. Зачарованная.

Как-то так выходит, что меньше чем за семь дней мой злейший враг заставил отвратительную, проблемную, эгоистичную Энни Ли чувствовать себя… зачарованной.

— Потанцуй со мной под луной, Энни Ли, — говорит он, и, девочка, тебе конец.

Я встаю на свое место. В место, которое он для меня создал. Крепкое и в то же время податливое, способное выдержать мое силовое поле из шипов, ножей, мечей и прочих острых штук — хотя рядом с ним они в последнее время не появляются. Он крепко обнимает меня, сжимая весь мой корпус, мой лоб утыкается ему под подбородок. И я вдруг понимаю: мое место — в объятиях Нико Джаннуцци.

От этого меня снова накрывает паника. Кажется, уже в сороковой раз за два часа. Первый был раньше, когда Нико обмолвился про «всю нашу оставшуюся жизнь». Про то, как за пять дней я прошла путь от «я его убью» до «хочу медленно кружиться с ним под луной». Про два толстых пальца, которые прервали двухлетний обет безбрачия Сестры Энни за два дня до цели. Про то, что я — разрушительный ураган из серьезных проблем…

Нико прижимается губами к моим, и всю панику смывает липкое тепло и чувство, будто я на своем месте. Этот поцелуй не такой, как раньше. Это поклонение моему рту, нежная ласка, медленный танец языков. Его большая ладонь бережно держит мою челюсть. Этот поцелуй говорит: я с тобой, Энни Ли. Я тебя вижу. И я тебя хочу.

Я совершенно не знаю, что делать с этим ощущением. С безопасностью. С надежностью. И еще с чем-то. Я будто потеряла якорь.

Я прикусываю его нижнюю губу, тяну, пытаясь ускорить, перевести все на привычные рельсы. Добраться до главного. Обойти стороной все остальное, во что я не хочу и не могу лезть.

Но он понимает. Он знает, что я делаю, и его это совсем не тревожит. Он берет мою руку и целует указательный и средний пальцы — прямо поверх пиковой масти и сердца — затем переплетает наши пальцы и ведет меня дальше по лунной улице.

— Может, ускоримся? — пытаюсь я.

— Раки, — весело отвечает он. — Я тебе про раков не рассказал. Это самое веселое, но тут люди чаще всего и лажают.

— Расскажи лучше про то, как лажают.

— Веди себя хорошо, Энни, — мягко одергивает он. — Будешь хорошей — все получишь.

И на этом месте мой мозг отключается и включает режим отличницы на автопилоте. Я собираюсь быть не просто хорошей, а самой лучшей.

— Ладно.

Он бросает на меня задумчивый взгляд, потом наклоняется.

— Посмотри на себя, красавица. Вот так гораздо лучше, — шепчет он мне в ухо, и я спотыкаюсь о трещину в тротуаре.

Нико подхватывает меня, утягивает в темноту, прижимает к кованой ограде так, что металл впивается в спину ровно настолько, насколько нужно.

— Сбор данных, — объясняет он, скользя рукой мне под шорты, под белье, проводя пальцами между складок. Он тихо смеется, двигая рукой в мокром, скользком ритме, почти удерживая меня на весу другой рукой. — Учтем, — бормочет он, прижимаясь ко мне твердым бедром.

Я вцепляюсь ногтями в его руку, как мартовская кошка, когда он пытается отстраниться.

— Нет, пожалуйста, Нико, — стону я. И отлично. Теперь я еще и ноющая попрошайка в придачу к хихикающей идиотке.

Однако это что-то делает с Нико. Я чувствую это по тому, как он становится тверже у моего бедра и двигается.

— Скажи это еще раз, Энни, — рычит Нико Джаннуцци.

Я уже почти карабкаюсь на него, трусь о его пальцы, держась за его шею для опоры.

— Пожалуйста, Нико, пожалуйста. Ты мне нужен. — Я не узнаю собственный голос. — Ты нужен мне сейчас. Хочу чувствовать тебя внутри. Уже больно.

— Черт, — шипит он. — Когда ты просишь, ты еще красивее.

В награду он добавляет палец, медленно вводит, ведет вверх, выводит и снова внутрь, и я глотаю крик.

— А когда ты вся течешь мне на руку — еще лучше.

С другой стороны ограды раздаются крики, потом смех.