— Кто хочет мороженого? Мы угощаем.

Пятнадцать крошечных тел вдруг демонстрируют такую спортивную прыть, какой за прошедшие тридцать минут тренировки не наблюдалось, и несутся к фургону с мороженым на углу парка. Стелла слетает с меня, приземляется как Человек-паук и мчится следом.

— Стелл, твой ботинок… — начинаю я, лениво помахав им в воздухе секунду, а потом убирая в карман.

Тренер догоняет нас с Энни.

— Есть шанс, что вы возьмете на себя тренировки до конца сезона? — спрашивает он.

— Нет, спасибо, — весело отвечаю я. — Мы в спорте ничего не понимаем. Мы здесь только ради Клео.

— И у нас скоро будет очень много дел, — добавляет Энни, поглаживая живот.

— Но вы отлично справляетесь, — успокаиваю я его.

Честно говоря, мы и не переставали быть занятыми. Наша жизнь превратилась в череду хаотичных, импульсивных, прекрасных решений с того момента, как мы вышли из того книжного магазина.

Энни переехала ко мне всего через несколько месяцев после выхода нашей кулинарной книги. Слава богу, она тогда снимала жилье помесячно. Еще через пару месяцев я сделал ей предложение.

Ну, наполовину сделал. В тот миг, когда я встал на одно колено, Энни сбила меня с ног на кухонный пол, заорала: «Да, шеф», и я едва успел надеть кольцо ей на палец, прежде чем ее язык оказался у меня во рту, окончательно прервав мою торжественную речь.

Ничего страшного. Потом она дала мне договорить уже в постели, рыдая над новым бриллиантом, лежащим поверх татуировки на безымянном пальце.

Наша книга стала вирусной. Телевизионные каналы и блогеры таскали нас по своим шоу. Я готовил и объяснял науку, Энни выдавала уморительные комментарии. У вас потрясающая химия, говорили все.

Я снял еще только одно видео NakedReactions. Энни в нем не участвовала. Закрытие NakedReactions стало единственным решением, о котором мы немного жалели, и то лишь из-за потерянного дохода. Впрочем, длилось это недолго, потому что вскоре я открыл собственный консалтинговый бизнес в сфере еды. Мы вдвоем начали ездить по ресторанам по всему миру — Токио, Париж, Лондон, Бангкок, Мехико, Сингапур, Рим, Лима, Лион, Марракеш — помогая шефам улучшать меню в заведениях любого масштаба.

Мы танцевали в каждом из этих городов.

Энни писала стихи. Она публикуется до сих пор и зарабатывает чертовски много. Оказалось, что ее поэзия отлично заходит миллениальным женщинам, которые в свое время орали и рыдали под My Chemical Romance в свои айпод-шаффлы.

Мы поженились на небольшой церемонии с видом на Голубой хребет, в окружении людей, которые нас любят. Даже ее родители пришли — компромисс Энни и Мэй: не общаться, кроме крупных событий и праздников. Граница, которая сохраняет их покой и при этом уважает культуру, в которой они выросли.

Клео родилась через девять месяцев после этого.

Думай о детях, напоминаю я себе, прежде чем в голове снова прокручивается ночь, когда была зачата Клео. Но черт возьми.

Наконец мы добираемся до измученного мороженщика. Наша младшая тем временем задает ритм боевого кричалочного хора: «Спираль с посыпкой». Энни становится рядом и включает свое обаяние, начиная переговоры о скидке на двадцать рожков. Я встаю за ее спиной и упираюсь большими пальцами в основание позвоночника, ровно там, где у нее болит. Она тает у меня в руках.

Через три месяца наш таунхаус в Форт-Грине, купленный год назад, будет полон четырех девочек. Моих девочек. Четырех величественных, пугающих, чудесных ангелов ярости.

Жизнь — это растянутые резинки для волос, бананы на полу, очищенные полностью и надкушенные один раз, большие чувства и почти полное отсутствие сна.

Мы никогда не были счастливее.

— Папа, — спрашивает Клео, когда мы отходим в сторону. — А как делают мороженое в фургоне? Там есть морозилка?

— Ага, там есть морозилка, но главный фокус не просто в холоде. Важно, как ты замораживаешь, — я наклоняюсь и ворую кусочек из ее рожка. — Его нужно все время двигать. Смешивают сливки, сахар и вкусы, потом охлаждают и одновременно крутят, чтобы оно замерзало гладко, а не превращалось в один большой кусок льда. Поэтому получается мягкое, кремовое мороженое, а не глыба замороженного молока.

— Как мы делали дома, Клео, помнишь? — говорит Энни, но смотрит при этом на меня. Глаза искрятся, она медленно облизывает рожок так, что это слишком напоминает прошлую ночь. В нашей кровати. После того как девочки уснули. Пока я сидел у нее на лице.

Думай о детях, беззвучно говорю я ей, щипая за зад.

— Точно, — поддакивает Стелла, которая каким-то образом уже без второго ботинка. И без носка. — Папа тряс пакет, когда мы делали мороженое.

— Наше мороженое было вкуснее, — заявляет Клео.

— Потому что оно было сделано с любовью, — тут же сообщаю я.

Три пары глаз синхронно закатываются. Ну, две. Стелла еще не освоила этот прием, так что она просто смотрит в небо.

— Эй, — изображаю я обиду, хотя на самом деле привык к такой реакции. — Я просто очень вас всех люблю. Еда вкуснее, когда мы делаем ее вместе.

Энни, которая прикрывает мне спину последние семь или восемь лет, смотря считать ли тот год Шефа, снова вступает в игру.

— Папа прав, — говорит она дочерям. — Вспомните курицу пармиджана, которую мы вчера готовили вместе. Это была самая вкусная курица пармиджана в моей жизни.

Я думаю о катастрофе из муки и яиц, забившихся в щели кухонных ящиков и в наши волосы, и о наших одинаковых улыбках.

— Мама всегда права.

— Ни мама, ни папа не всегда правы, — напоминает Энни. — И иногда ошибаться — нормально.

Стелла карабкается обратно ко мне на плечи с рожком в руке, заливая мои шорты, рубашку и шею шоколадно-ванильной спиралью.

— Мы можем дома еще сделать мороженое в пакетах? — спрашивает она. — У меня все закончилось.

Я вытираю липкую кляксу с руки.

— Конечно.

И вдруг наступает момент звенящей тишины, натянутой, как струна.

Энни и Клео смотрят друг на друга. Между ними пробегает общее понимание. Я вижу, как их тела наполняются знакомым бешеным возбуждением.

О, черт.

Энни кивает дочери с ухмылкой, а я внутренне готовлюсь к…

— Афтепати у нас дома, — объявляет она команде. — Мы живем буквально за углом.

— Мы сделаем лучшее мороженое в твоей грузовой жизни, — орет Клео.

Теперь очередь Стеллы и моя. Мы смотрим друг на друга, широко распахнув глаза.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спрашиваю я.

— Ага, — кивает она так энергично, будто сейчас взлетит.

— Пакеты, — начинаю я перечислять, загибая пальцы, а Стелла продолжает кивать. — Лед. Надо зайти в бодегу за льдом. Сливки, сахар… хотя сахара у нас вроде хватает. Бумажные полотенца для беспорядка. Может, какие-то снеки, сок. Стаканы. У нас хватает стаканов? Надо еще взять. Ну и уже почти полдень. Давай сразу сделаем обед, да? Я позвоню в Russo’s, спрошу, смогут ли они быстро сделать нам кучу сэндвичей. Что еще? Ты что хотела сказать? — смотрю я на нее.

— А, — говорит она. — Я хотела сказать, что потеряла ботинок.

— Ботинки, — подтверждаю я. — Нам нужны ботинки. — Подхватываю ее и снова усаживаю себе на плечи. Стоп, когда она успела слезть на землю? — Пока так сойдет. Нам пора. Детка? Любимая? — кричу я назад, направляясь к другому краю парка. — Мы побежим вперед. Встретимся дома.

— Да, шеф, — орет в ответ Энни, потому что ее сейчас облепили пятнадцать ликующих пятилеток и их похмельные родители. Утренняя воскресная тренировка — то еще испытание. — Я все сделаю. Спасибо, мои хорошие. Люблю вас.

— Ты можешь найти мои ботинки? — надрывается Стелла.

— Уже нашла, — кричит Энни.

— А у меня твой носок, Стелл, — добавляет Клео.

Когда я выхожу из парка, Стелла совершенно босиком, у меня на плечах, орет песню про экскаваторы, и в голове сами собой всплывают слова.

Довольный Нико Джаннуцци. Спокойный, удовлетворенный Нико Джаннуцци. Такой чертовски счастливый. Любимый.