Энни была права и в этом. Вообще во всем. Она заставила меня захотеть того, что казалось невозможным, — честности, близости, будущего с человеком, который не смотрит на меня как на чертово позорище.

Она смотрела на меня так, будто я неизбежен.

И я это разрушил.

Вторым я отправляю ей сорбет.

Точнее, рецепт.

Он нацарапан ее почерком на листе, который она оставила в моем блокноте. Она озаглавила его «Сорбет для неграмотных горилл» — маленькая шутка, которую я рано или поздно должен был найти. В списке три ингредиента: черный кунжут, кокос и мед. Тот самый, что мы готовили на кухне у Мишель.

Я воссоздаю все по памяти. Немного меняю пропорции, делаю пометки на полях. Обвожу место, где она написала: «Только попробуй добавить розовую воду, напыщенный ублюдок». Дважды подчеркиваю и приписываю рядом:

Принято, Али. Скучаю.

P.S. С медом он чертовски вкусный.

Иззи об этом не знает.

Я отправляю письмо дрожащими руками и с глупой, упрямой надеждой.

Я отправляю золотое платье и туфли в квартиру Иззи.

Правда.

Тогда, может, перестанешь слать ей продукты и попробуешь сказать правду.

Через час, наблюдая, как солнце медленно ползет по стене моей спальни, я наконец звоню маме.

Я избегал этого разговора месяцами, если честно, годами. Но Энни была права. Мама заслуживает знать.

Проходит два гудка.. Она отвечает своим обычным:

— Привет, Нико. Ты в порядке?

— Привет, мам.

— Это да или нет?

— Это…

— Это нет, — заканчивает она за меня.

Я сажусь на край матраса. Солнечный свет тянется по полу, будто ему самому лень светить.

— Мам, мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

— Я так и думала. Ты звонишь так рано, только если кто-то умер, сел в тюрьму или забеременел.

— Я буквально ни разу не звонил тебе ни по одной из этих причин.

— Ну, важен сам посыл. — Пауза. — Ты в порядке?

— Да. То есть… нет.

— Говори со мной.

И я говорю.

Я рассказываю ей все. Все. Не только про Харлот и NakedReactions, хотя самые сальные личные подробности я все же опускаю. Я рассказываю про аспирантуру, про свои решения, про то, почему вернулся домой. Я рассказываю про Энни. Про девушку, которая сделала меня смелым. Достаточно смелым, чтобы признаться в этом маме. Про неделю, которая изменила все. Про ночь, когда я ей не поверил, недостаточно быстро, недостаточно громко. Про то, как я ее потерял.

Я жду разочарования. Или осуждения.

— Хм, — говорит она. — Я так и думала.

Я напрягаюсь.

— О чем?

— Я думала, как аспирант вдруг смог оплатить мои медицинские счета и начал слать мне подарочные наборы из Eleven Madison Park.

— Ты… ты знала?

— Я не знала, Нико. Я же сказала — я думала. Но я твоя мать. Я чувствовала, что что-то есть. Честно говоря, я решила, что ты торгуешь наркотиками.

— Что?!

— Да ладно тебе! Что хуже — быть наркоторговцем или порноактером? Слушай, девяносто девять процентов сейчас еле сводят концы с концами, в такой экономике всем приходится чем-то жертво…

— Но я? Наркотики?! Я — человек, который изобретал и тестировал рецепты лембаса, пока не нашел «достоверный»!

— У тебя всегда эти жевательные конфеты в карманах! — И прежде чем я успеваю напомнить ей, что в штате Нью-Йорк они теперь легальны, раздается громкий грохот. Я понимаю, что мама в раздражении всплеснула руками и уронила телефон.

— Но если серьезно? — говорит она, пока подбирает телефон с пола. В голосе появляется тепло. — Я горжусь тобой.

У меня сжимается горло.

— Даже учитывая то, как я это сделал?

— Еще как, — фыркает она. — Думаешь, мне есть дело до того, что ты показывал задницу в интернете, чтобы мы держались на плаву? Половина женщин в нашем квартале заплатила бы, чтобы увидеть тебя без рубашки. Я хвастаюсь тобой на бинго.

— Мам.

— Ты заботился о семье. Вот что делает мужчина.

— Но я был нечестен.

— Ну, теперь честен.

Я прочищаю горло, пытаясь избавиться от внезапных колючек. Я задаю вопрос, который не дает мне спать годами.

— Как ты думаешь, папа был бы с этим в порядке? — голос срывается.

Она долго молчит.

— Малыш, — наконец говорит она, и голос у нее дрожит. — Дорогой, папа умер, гордясь тобой. Так что, думаю, это чувство можно считать окончательным.

— Но…

— И я знаю, черт возьми, знаю, — продолжает она, все еще срываясь, — что если существует рай, то он там закатывает вечеринку, танцует бачату с Иисусом и всеми своими друзьями, пьет неббиоло, а кейтеринг у них из какого-нибудь паршивого итальянского ресторана. И они празднуют все, что ты сделал ради нас.

Слезы текут свободно.

— Ладно, — говорю я, сглотнув.

Во мне что-то успокаивается, словно меня накрывают тяжелым одеялом покоя.

Ее голос смягчается.

— Но та девушка — Энни. Если именно она помогла тебе поверить, что жизнь — это не только выживание… тогда тебе лучше все исправить.

Я вытираю лицо и выдыхаю.

— Я не знаю, смогу ли.

Она делает паузу.

— Нико, всю жизнь ты заботился обо мне. Ставил себя на последнее место. Я и понятия не имела, что ты не пошел в лучшую программу страны, чтобы быть рядом со мной. Это должно было быть чертовски тяжело. Впервые я слышу, как ты говоришь, что хочешь чего-то для себя. Не отказывайся от этого только потому, что это трудно.

Я сглатываю.

— Она все еще любит тебя, — говорит мама уверенно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты все еще любишь ее, — отвечает она. — А никто, ни один чертов человек на этой планете, не любит моего сына наполовину.

— Она ничего не сказала.

— Она тебе этого пока и не должна, — говорит мне Иззи.

Я киваю.

— Я знаю.

— Но она так и не сняла твое худи. От него, правда, уже попахивает затхлым.

Искра — где-то глубоко в животе.

— Попробуй что-то по-крупному.

Я открываю документ на ноутбуке. Хватит прятаться. Никакого стыда.

Правда.

Энни

От: [email protected]

Кому: [email protected]

Шеф хочет внести правку в последнюю минуту во вступление, и теперь там полный бардак. Можешь, пожалуйста, привести все в порядок?

— Энни, — зовет Фернанда от коробки в углу. — Твои вибраторы куда складывать — в шкаф или в прикроватную тумбочку?

— В прикроватную тумбочку, очевидно, — отвечает Мэй. Потом делает паузу. — А ты свои в шкаф убираешь?

Фернанда пожимает плечами.

— Особенные — в шкаф.

Я зачерпываю ложкой луговой мед прямо из банки.

— Разве особенные не должны быть в прикроватной тумбочке? — интересуюсь я.

— В моем случае особенные значит редко используемые. А проверенные — в тумбочке.

Иззи хмурится.

— У тебя столько вибраторов, что они все не помещаются в прикроватную тумбочку?

Я дергаю за шнурок худи Нико и, окруженная коробками, сестрой и лучшими подругами, в своей старой, дурацкой, прекрасной, потому что моей студии, открываю вложение в письме.

Новая титульная страница бьет меня в лицо и оставляет след. 

Naked Reactions

Эксперименты со вкусом, прикосновением и правдой

Энн Ли

Николас Джаннуцци

Он это сделал. Он делает это. Он дает миру понять, кто он такой.

— Что?! — визжит Мэй у меня за спиной, и я едва не валюсь со стула.

— Какого хрена, Мэй…

— Ты. Хочешь. Сказать. Что НИКО ЧЕРТОВ ДЖАННУЦЦИ ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ БЫЛ ТЕМ САМЫМ NAKEDREACTIONS?! — орет она.

Мэй стала чуть поострее и немного не в себе после возвращения из медового месяца. Того самого, куда она поехала с бывшим. Теперь она матерится.

— Ты знаешь парня из NakedReactions?! — вопит Бетти с другого конца комнаты.

— Он просил никому не говорить, — бормочу я.

Мэй окончательно слетает с катушек.