— То есть ты писала книгу этому порноактеру от его имени. Он тебе нравился. Потом ты поехала в дорожное приключение с Нико, которого ненавидела в школе, — она мечется по комнате. — А потом где-то между Бруклином и Майами ты в него влюбилась, и оказалось, что это один и тот же чертов человек?!

— ЧТО?! — одновременно визжат Бетти и Фернанда.

Я тру лицо.

— Я знаю.

— То есть… порноактер… потом это… теперь вот это… а потом… — я смотрю, как у комнаты буквально сбоит система.

Иззи появляется у меня за спиной и смотрит на экран.

— Наверное, это и есть то самое большое, — задумчиво говорит она.

— Ты знала?! — Мэй разворачивается к ней.

Иззи пожимает плечами.

— Он мне сказал.

— Все заткнулись нахрен и давайте читать, — рявкает Мэй.

Наполненная чем-то подозрительно похожим на гордость — может, даже восторг, — я продолжаю листать.

Если вы ищете обычную кулинарную книгу, сразу предупреждаю: это не она.

Да, здесь есть рецепты. Некоторые точные. Другие — скорее направление, чем инструкция. Несколько родились глубокой ночью на промышленных кухнях — с обожженными пальцами и плохим светом. Другие появились в тишине — медленные утра, длинные дни, единственный звук — чье-то дыхание по ту сторону стола. Но ни один из них не существует только ради еды.

Потому что эта книга не просто о еде.

Она о жжении желания. О сладости попытки. О странной алхимии заботы.

Она о химии — молекулярной и человеческой. О той, что томится на слабом огне, и о той, что вспыхивает резко и необратимо. О той, что остается на языке еще долго после того, как исчезла. О той, что подкрадывается к тебе на кухне, когда ты просто пытаешься приготовить что-то приличное, и вдруг понимаешь: ты делаешь нечто значимое.

Готовка — это химия, да. Я могу назвать точную температуру, при которой начинает вытапливаться говяжий жир. Могу объяснить молекулярное устройство эмульсии, связи в карамели, медленное чудо уваривания. Наука требует уважения. Времени. Внимания. Реакции Майяра плевать на ваши чувства. Ей нужен сильный жар, сухая поверхность и точный контакт.

Но даже самые научные рецепты не учитывают горе. Или радость. Или память.

Они не скажут вам, как смех застревает в панцире рака. Как бекон с яйцами наутро могут ощущаться как перемирие. Или как мороженое на завтрак вдруг становится равновесием.

Как мед — медленный и липкий на пальцах — может ощущаться как любовь.

Было время, когда я думал, что обязан держать все части себя раздельно — прошлое, работу, тело, семью, будущее. Будто можно разложить себя по ящикам и стать удобным. Но настоящий вкус требует контраста. Сладкое и кислое. Мягкое и острое. То, что жжет, и то, что это жжение гасит.

Эта книга выросла из времени понимания себя. Отучивания от стыда. Поиска слов для того, что я не мог сказать вслух. В ней есть рецепты, да — но в ней много риска. Вещей, которые я делал, когда думал, что мне нельзя хотеть ничего. Моментов, требовавших правды, когда хотелось спрятаться. Способов, которыми я пытался быть смелым.

И ошибок, из которых я не верил, что можно выбраться.

Потому что иногда одного неверного движения достаточно, чтобы все испортить. Пропустил момент и сковорода сгорела. Перевзбил яйца. Пересолил бульон. Потерял то, к чему даже не осознавал, что шел.

Но если тебе повезло, и если тебе не все равно, ты пробуешь снова. Пробуешь на вкус по ходу дела. Вносишь правки. Становишься лучше. Не идеальным — просто смелее.

Потому что готовка не про совершенство. Она про внимание. Про присутствие. Про то, чтобы смотреть, как что-то меняется под огнем, и не уходить. Позволить беспорядку случиться. Дать время. Дать заботу. Довериться росту.

Ты импровизируешь. Портишь. Начинаешь заново. Помнишь, как кто-то пьет кофе, и в следующий раз стараешься сделать правильно. Кормишь людей так, как хочешь, чтобы кормили тебя.

Вот о чем эта книга.

О долях секунды и медленном прощении. О химии, памяти и чуде того, что смягчается, когда его видят, что плавится, когда на него смотрят достаточно долго. О правде в том, что тепло, примененное с заботой, способно сделать нежным почти все.

Я никогда не был тем, у кого есть правильные слова. Это ее дар. Но я знаю, что значит пытаться. Продолжать пытаться. Просить. Делать что-то обеими руками и надеяться, что это будет прочитано как любовь.

Эта книга? Она беспорядочная. И дотошная. В ней много жара, голода и чертовски много сердца.

Это: вот. Я сделал это.

Это: я думал о тебе все время.

Это: тебе можно хотеть большего. Пожалуйста, вернись за добавкой.

Начнем.

— Н.Д.

Я касаюсь лица. Оно мокрое.

За моей спиной раздается громкое шмыганье. Нет, сразу четыре.

— Ух ты, это прям больно, — пищит Бетти.

— С метафорами он, конечно, переборщил, — рыдает Фернанда.

Иззи проводит ладонью по лицу.

— Все равно лучше, чем продукты.

— И лучше, чем рукописный рецепт сорбета, который я никогда не смогу приготовить, потому что, во-первых, у меня нет Пакоджета, а во-вторых, я понятия не имею, где взять эссенцию черного кунжута.

— И лучше, чем платье, которое он тебе возвращал, — шмыгает Иззи.

— Для выпускника Стайва он не особо умен, — говорит Мэй.

— Он неграмотная горилла, — соглашаюсь я.

— Неграмотная горилла, которую ты любишь, — мягко говорит Иззи.

— И которая любит тебя, — добавляет Бетти.

Четыре пары рук — от тридцати до семидесяти пяти — обнимают меня.

— Я по нему скучаю, — признаюсь я.

Это правда. Как только я подписала договор на эту квартиру, первым, кому мне хотелось рассказать, был он. Когда я записалась на керамику, на бачату, когда гуляла по кладбищу Грин-Вуд — рассказать хотелось только ему. Когда я надела золотое платье, мне хотелось отправить селфи.

После того как я перелопатила свои блокноты, салфетки, клочки бумаги и файлы на компьютере, печатала, выстраивала хоть какой-то порядок и структуру, после того как отправила запрос нескольким знакомым из издательства «Хоук» — для поэтического сборника?

Первым, кто должен был это прочитать, был он.

«Голая правда: саморазрушение и стыд, горе и девичья пора». Энн Ли.

— Почему ты не пускаешь его обратно? — тихо спрашивает Бетти.

Я говорю правду.

— Я боюсь.

— Чего, что он изменял тебе годами? — огрызается Мэй. Мне это даже нравится, но вау.

Я не отвечаю.

Мэй пытается сдать назад.

— Нико ошибся, Энни. Это была ошибка суждения, минуты, а не годы. Он не идеален. А ты кто, мать Тереза?

— Господи, Мэй, что ты сделала с моей сестрой?

Но она права.

— Он любит тебя во всех версиях, даже те части, которые слишком большие и слишком громкие. Почему ты не можешь так же? — говорит она.

— Я… Черт.

— Ты всем доказала, что ты самая сильная, смелая и крутая женщина, вышедшая из ада, — говорит мне Фернанда. — Но зачем ты все еще доказываешь это себе? Причем, выгоняя его?

— Любить кого-то — это акт силы, — тихо говорит Мэй, теперь уже печально и понимающе. — Смелости.

Я зажмуриваюсь и утыкаюсь лицом в плечо Фернанды. Воздух пахнет слезами, старушечьими духами и остывающей едой навынос. И утешением, и любовью, и силой, и смелостью.

Я боюсь. Боюсь, что любить кого-то — значит отдать ему целый арсенал и надеяться, что он не использует его против меня. Я думала, что должна оставаться острой, закованной в броню, одинокой, чтобы быть в безопасности.

Но Нико меня не сломал. Он сделал меня мягче, не сделав меньше. И после всего — после последствий, косяков и страха — я все еще стою. Я, Энни Ли, несущая хаос. Все еще я. Может, даже больше, чем была.

И теперь?

— Мне кажется, он только что доказал, что будет тебя защищать, — тихо говорит Иззи.