И вот снова это чувство тепла и присутствия, будто меня окутывает Нико Джаннуцци.

— Считай это подарком, — продолжает он, уголки его губ приподнимаются.

— О.

— Только не для тебя, — добавляет он. — Провести день с тобой — это подарок для меня. Порадуй себя, как говорится.

Оказывается, я совершенно не умею справляться с флиртующим Нико, поэтому выбираю единственную доступную стратегию — ворчать в тарелку в целях самозащиты.

— Ешь, — командует Нико, и в голосе у него смех.

Дареному коню в зубы не смотрят, но это лучший бекон с яйцами, который я ела за всю жизнь.

Энни

Мы снова в дороге и возвращаемся к своим привычным ролям в машине. Нико ведет, включает музыку на полную, иногда добавляет подкасты. Меня это совершенно не трогает — моя роль читать, а когда я читаю, это как зайти в звуконепроницаемую комнату и запереть за собой дверь.

В детстве родители не возражали против моей любви к книгам. Их сводило с ума то, как я в них исчезала. Режим «Энни превращается в неодушевленный предмет». Я так глубоко проваливалась в историю, что реальный мир переставал существовать — дела забыты, уроки заброшены. Чтобы до меня достучаться, требовалось несколько попыток. Я не откликалась, когда меня звали. Я становилась живой горгульей, свернувшейся клубком где-нибудь в углу, не мигающей, неподвижной и полностью отсутствующей.

Похоже, Нико это не раздражает, потому что когда я наконец слышу свое имя и поднимаю взгляд, его глаза смеются, а рука лежит у меня на колене, и ясно, что он уже какое-то время пытается привлечь мое внимание.

— Мы прибыли на твою ровную лесную прогулку, — говорит он и один раз сжимает мое колено.

Это ощущение простреливает меня, как молния по позвоночнику, и по совершенно непонятной причине мне почти больно, когда он убирает руку. Соски объявляют забастовку и выходят на пикет. Руки Нико — базовое право человека! — гласят их плакаты.

Я отвлекаюсь и осматриваюсь. Мы на маленькой парковке у начала тропы посреди густого хвойного леса. Вокруг ни одной машины.

— Место, которое ты выбрал для моего убийства, трагически прекрасно, — объявляю я. — Очень подходит для такой, как я.

Он смеется, выходя из машины.

— Для той, кого стоит убить, или для той, кто трагически прекрасен?

— Да.

Я вылезаю и глубоко вдыхаю.

Он смотрит на меня из-за капота, его глаза теплые и сияющие.

— Красиво, да?

Я пью этот воздух, снова и снова.

— Я редко выбираюсь из города, но начинаю подсаживаться на этот запах, — говорю я.

Мы направляемся к тропе.

— Какой запах? — спрашивает он.

Я снова втягиваю воздух.

— Запах прохладной, темной, влажной земли. Жизни, — говорю я. — Мы оба городские, ты понимаешь. Я всегда считала «жизнью» шум машин, толпу людей, бесконечное движение миллионов пересекающихся судеб. — Я оглядываюсь, чувствуя, как что-то меняется. — А это… это жизнь в самой сырой, первобытной форме.

Я смотрю на него, и Нико смотрит на меня, уголок его рта приподнят так, что мне хочется провести по нему языком.

— Красиво, — говорит он.

Наша ровная лесная прогулка уводит нас глубже в деревья, и я вдруг чувствую себя волком — запах здесь становится гуще. Голова ясная, пульс чуть ускорен. Лесная подстилка не совсем ровная и слегка пружинит, так что идти труднее, чем по асфальту. Мне хочется пройти по бревну, как те модные блогеры с северо-западного побережья — в шапках и с длинными распущенными волосами, совершенно не подходящими для физической нагрузки.

Я нахожу подходящее бревно и прохожу по нему до конца. Дойдя, подавляю желание взвизгнуть и вскинуть руки. Улыбку сдержать не выходит, и Нико улыбается в ответ.

Впрочем, для одного дня приключений достаточно. К счастью, деревья в этот момент расступаются, будто раскрывают тайну, и перед нами появляется залитая солнцем поляна с мягким мхом и крошечными фиолетовыми цветами. Я прислоняюсь к дереву и просто смотрю. Воздух густой от запаха земли и хвои, тишину нарушают только далекие птичьи трели и шелест листвы на ветру.

Оказывается, в тех банальных подписях под фотографиями из соцсетей есть доля правды. Я вспоминаю заезженную фразу «природа лечит» и тут же выкладываю еще несколько истин своему злейшему врагу.

— Я ураган из серьезных проблем, — говорю я Нико, который стоит метрах в шести посреди поляны, пьет воду и смотрит прямо на меня. Карие глаза на солнце кажутся светлее.

Он закручивает крышку.

— Энни…

Я перебиваю.

— После школы я пошла вразнос.

— Все так делают, — говорит он, заметно раздраженный. Почему он злится? Он же сам это сказал. — Если отпустить кучу восемнадцатилетних впервые в жизни в свободное плавание, иначе и не будет.

— Но большинство безопасно ограничиваются пивными вечеринками в кампусе. А я делала все это в самом безумном городе на свете. — Я качаю головой. — И после колледжа это не закончилось. Стало только хуже.

Он проводит рукой по волосам.

— Вчера ты выглядела вполне уверенно. По крайней мере сначала.

Я киваю.

— Это ерунда. Обычный вторник в Ист-Виллидж, когда мне был двадцать один. Но, Нико, я попробовала все. Склады, рейвы, клубы, секс-клубы, алкоголь, наркотики. Людей. Сомнительных людей. Компании людей. Компании сомнительных людей.

Он хмурится.

— Типа Марка.

— Марков было много, но он по сравнению с…

Нико поднимает обе руки.

— Все, я понял.

Я откидываю голову на ствол дерева.

— Это стало серьезной проблемой, — тихо говорю я.

На его красивом лице — чистое беспокойство.

— Не в смысле зависимости, а скорее в смысле грустного Питера Пэна. Хотя, может, и зависимость — зависимость делать что угодно, лишь бы мне хотелось, и плевать на остальных. Это было мое слово. Отключаться и просыпаться в постели сестры в два часа дня с каким-то случайным человеком. Встречаться с дилером кокаина ради бесплатного кокаина и бесплатных татуировок, пока он использовал меня как красивое украшение на вечеринках.

Я позволяю Нико увидеть эту уродливую сторону себя, будто лес требует от меня полной честности.

В его глазах появляется понимание. Он начинает догадываться, что случилось вчера. Он ничего не говорит, но слова уже сами льются из меня.

— Однажды ночью — или уже утром, наверное, — я оказалась в квартире какого-то незнакомца в Уильямсбурге, в его гостиной, и вдруг поняла, что человек, с которым я пришла, исчез, и я никого там не знаю. Но мы все были так под веществами, что казались лучшими друзьями.

Даже сквозь эмоциональное притупление мне было странно сидеть, зажатой между незнакомцами на чужом диване, когда солнце начинало подниматься над горизонтом. Я сидела у кого-то на коленях, его рука крепко обнимала меня за талию. Мы спорили о телепатии у близнецов. Безличность этого якобы личного момента резала по живому.

— У меня не было настоящих друзей. Все, кем я себя окружала, были нужны мне для чего-то. Но хуже всего то, что с теми, кто мне правда был дорог — а таких было человека три, и Мэй среди них — я была ужасно, ужасно жестокой.

Мэй находила меня в своей постели, в ванной. Однажды — в холле нашего дома в Чайна-тауне. Я бесконечно пропускала воскресные ужины у родителей. Не пришла на поминовение бабушки, потому что тусовалась до шести утра. Несколько лет подряд не появлялась на мамин день рождения.

Я смотрю на Нико, который ни за что не пропустил бы праздник своей мамы.

— Думаю, тебе это не понять. Ты же золотой мальчик из Бенсонхерста. Лучший выпускник, Дьюк, кандидатская, постдок, теперь… кто знает, чем ты там занимаешься. Явно богатый и успешный…

— Я же говорил, что и сам наделал довольно сомнительных вещей, Энни, — перебивает он.

Я вздыхаю, не желая разрушать этот хрупкий, странный мир лесного перемирия.

— Ладно, — просто говорю я. — В общем, вот они. Некоторые из серьезных проблем Энни Ли.