Мне здесь не страшно.здесь я не боюсь ни его, ни самой себя.

Его грудь ровно поднимается под моей щекой. Я прижимаюсь к ней ухом и стараюсь дышать в такт, впитать это чувство, чувство Нико, как прохладная вода по вечно пересохшему горлу.

Я могла бы остаться так. Могла бы остаться прямо здесь. Могла бы быть этой версией себя — той, что не ломает все, к чему прикасается, что наконец способна быть благодарной себе прежней за столько диких, радостных воспоминаний… и за умение теперь идти по миру мягче.

Со мной не просто все в порядке.

Я на своем месте.

Я в безопасности.

Мы сидим так еще какое-то время, мое ухо прижато к сердцу, ровно бьющемуся под его ребрами, моя голова у него под подбородком.

— Я люблю свою сестру, — говорю я в пространство машины.

Он кивает, чуть крепче сжимая руки.

— Я ненавижу Тома.

Он фыркает.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я.

Нико берет меня за подбородок, приподнимает мое лицо к своему. Он целует меня мягко, нежно, понимающе.

— Врушка.

Энни

Воздух Майами густой от жары, соли и обещания неприятностей. Я выхожу из машины, глубоко вдыхаю, и теплый ветер вьется в волосах, будто бросая вызов. Я поправляю солнечные очки и бросаю на Нико взгляд через плечо, который говорит: ну и что дальше? Он лишь медленно, понимающе улыбается, обходя машину и подходя ко мне на тротуаре.

У нас нет плана. В этом и смысл.

Когда-то я жила без планов. В этом и была вся я — гналась за острыми ощущениями, принимала безумные решения, делала что хотела, не заглядывая дальше ближайшего часа. Это втягивало меня в неприятности. Но это же подарило мне лучшие истории моей жизни, и сегодня я вдруг чувствую… гордость за них. А теперь, здесь, с теплой, уверенной ладонью Нико у меня на пояснице, это не кажется безрассудством. Не кажется ожиданием расплаты. Это похоже на равновесие. Или на то, что спонтанность не опасна, когда построена на доверии.

И дело не в том, что мой мозг вдруг замолчал. Он по-прежнему искрит старыми нелепыми мыслями. Но с ним рядом, улыбающимся во весь рот, я наконец слышу другую часть себя: с тобой все в порядке. Это хорошо. Ты ничего не портишь.

Он ведет меня по магазинам. Не как странный богатый покровитель — хотя… может, немного и так. Кажется, ему нравится платить за меня, заботиться. Но он просто говорит:

— Пойдем купим тебе что-нибудь к ужину.

Бутик, на который мы натыкаемся, стильный и пугающий своей галерейной минималистичностью. Но Нико все упрощает, придумывая каждому манекену нелепые имена и вымышленные биографии своим напыщенным «профессорским» голосом. Я примеряю платья, которые сама бы никогда не выбрала. Мягкие, приглушенные оттенки. Закрытые вырезы. И одно — воздушное, золотистое, которое струится при ходьбе, как вода.

Он ждет у примерочной, как высеченная из камня статуя — невозможной красоты и раздражающе спокойный. Его взгляд прикован ко мне так, что у меня сжимается сердце. Когда я выхожу в золотом платье, он не говорит ни слова. Просто встает, берет меня за руку и медленно кружит перед зеркалом.

И на секунду я вижу это. То, что видит он. Не «пустоту», не беспорядок, не проблему, не ошибку, готовую случиться. А красивую женщину. В зеркале действительно есть кто-то.

Это платье отправляется в пакет.

Я покупаю рубашку и ему. Белоснежную, идеально сидящую на плечах. Он ворчит, но позволяет, и в его улыбке столько тепла, что мне хочется укутаться в него.

Ужин проходит в каком-то месте при свечах, с устрицами на льду и тихим джазом где-то в стороне. Мы сидим снаружи, под высокими ленивыми пальмами, моя голая нога касается его под столом. Я заказываю блюдо просто потому, что мне нравится его название. Он наблюдает, как я слизываю соус с пальца, и даже не пытается скрыть, что это на него действует.

Мы не говорим ни о чем тяжелом. Только не сегодня. Я смеюсь слишком громко. Туфли жмут, но мне все равно. Я чувствую легкость, будто могу уплыть по улице, как шарик.

В клуб мы попадаем случайно. Музыка вытекает на улицу — низкая, горячая, притягательная. Внутри все — танец и ритм, огни мигают, как пульс. Я замираю у края танцпола, колеблюсь — пока Нико не берет меня за руку.

Он не спрашивает. Просто тянет меня в толпу.

Я до сих пор толком не умею танцевать бачату. Да и просто двигаться в ритме едва умею. Но я знаю, как его ладонь ложится мне на поясницу, как его бедро касается моих, как его дыхание касается моей щеки, пока мы двигаемся.

И я отпускаю себя.

Позволяю вести. Позволяю видеть себя. Позволяю себе быть девушкой, которую кружат, наклоняют и целуют посреди танцпола. Позволяю себе быть той, кто танцует слишком близко в жарком клубе незнакомого города, в платье, которое мерцает и льнет к телу, заставляя чувствовать себя золотой. Да, я делала так раньше, много раз. Но никогда — с таким хорошим мужчиной. С таким безопасным.

Иногда — короткими уколами — возвращается сомнение. Ты слишком. Он не останется. Ты снова делаешь импульсивную глупость и пожалеешь, как всегда. Но губы Нико касаются изгиба моего плеча, и этот шум стихает.

В этот раз я не исчезаю. Не сжимаюсь, чтобы соответствовать чужой версии «удобной». Я расширяюсь. Становлюсь.

Мне хорошо.

Я доверяю себе сохранить эту радость и не разрушить ее.

Мы танцуем, пока одежда не становится влажной, пока ноют ноги, пока наши губы так близко, что слова уже не нужны.

И когда мы снова выходим в ночь, а воздух Майами липнет к коже, я думаю:

Вот оно.

Вот что такое равновесие.

Отель, где мы остановились и где будет свадьба Мэй, — просто нелепо роскошный. Гладкий мрамор, высоченные потолки и столько бархата, что покраснела бы даже танцовщица кабаре. В люксе, который забронировал Нико, есть балкон с видом на океан и кровать, будто из музыкального клипа. Я даже не хочу знать, сколько это стоит.

Но Нико не хвастается. Он просто открывает охлажденную бутылку шампанского и разливает по бокалам, будто для нас это обычное дело.

Мы все еще в одежде после клуба. Я сбрасываю туфли и со стоном зарываюсь пальцами ног в мягкий ковер. Он садится на край кровати: волосы в идеальном беспорядке, рубашка расстегнута, кожа золотится после танцев.

Он хлопает себя по бедру.

— Иди сюда, милая.

Я сажусь к нему на колени и замечаю огромное зеркало во всю стену напротив.

Он разводит мои ноги по обе стороны своих бедер, платье задирается, его ладони ложатся мне на талию.

— Посмотри, — бормочет он хрипло. — Посмотри, как чертовски хорошо мы смотримся вместе.

Я вижу. Мое золотое платье мерцает в полутьме. Его сильные руки скользят по моим бокам. Моя разгоряченная кожа, его потемневший взгляд.

Он спускает бретельки платья, обнажая грудь. Окунает палец в шампанское и проводит холодной каплей по моей шее. Я вздрагиваю, а потом его губы оказываются там, собирая капли.

— Мог бы жить на этом, — глухо говорит он. — Сладко, игристо и мое.

Я чувствую его твердость под собой.

— Смотри, — говорит он, кивая на зеркало. Он сдвигает в сторону ткань белья, и я вижу в отражении, как мы становимся ближе, как он медленно движется, удерживая меня за бедра. Все происходит в зеркале, неторопливо, глубоко, и от этого внутри нарастает жар.

— Смотри, — повторяет он уже грубее. — Это мы. Видишь? Как идеально мы совпадаем.

Я вижу.

Он следит за моим лицом в отражении, когда волна накрывает меня, а потом прижимает к себе, тяжело дыша. Но на этом не останавливается. Осторожно укладывает меня на кровать, стягивает платье и отбрасывает куда-то в сторону.

Потом тянется за бокалом.

Я не сразу понимаю, что он делает, пока не слышу тихое бульканье. Холодные капли шампанского бегут по моему животу и ниже, заставляя меня вздрогнуть.

Он склоняется надо мной, медленно, жадно, словно наслаждаясь каждым мгновением близости, словно мы — нечто редкое, роскошное, предназначенное для удовольствия.