— То есть никто не знает? — пораженно спрашивает Энни.

— Кроме тебя.

— Кроме меня, — выдыхает она. — Ни сестра, ни лучшие друзья, ни бывшие? Никто?

— Никто, Энни. Поэтому у меня и были такие короткие отношения. Я не мог быть до конца честным ни с одной из своих партнерш. Все время ждал, что однажды они случайно наткнутся на видео и скажут: я знаю это тело, эту татуировку, эту кухню. Я постоянно жил во лжи и тревоге, поэтому все и заканчивал. Это было нечестно по отношению к ним.

И по отношению к себе тоже.

Я вижу, как в ее глазах начинает появляться то самое выражение, поэтому тщательно подбираю слова.

— Ты единственный человек в мире, кто знает, Энни, потому что только с тобой мне когда-либо было по-настоящему спокойно об этом говорить.

Я даю ей это.

Недостаточно осторожно. Тело Энни замирает, будто каменеет.

— Эй, нет, — говорю я, тянусь к шнуркам своей толстовки у нее на груди и слегка дергаю. — Даже не думай меня отталкивать. Я только появился. Просто прими это как есть, Энни. Не накручивай себя. Но нам придется это обсудить. Потому что между нами что-то происходит, и ты это чертовски хорошо понимаешь.

Она пытается отстраниться, и я понимаю, что удержать ее могу только, если откроюсь еще сильнее.

— Я все время думаю о папе, — говорю я, и напряжение тут же уходит из ее тела.

Она смотрит на меня уже с другим выражением — с тревогой и нежностью.

— Он бы тобой гордился, — твердо говорит она, и вот поэтому я и пропал.

Я качаю головой.

— Я его безумно любил. Он никогда не скупился на поддержку. Постоянно говорил, как гордится мной и сестрой, какие мы умные, какими успешными станем. У Валентины не всегда ладилось в школе, но стоило ей подтянуть оценки — и он хвалил ее так же. Он был хорошим человеком, и мне правда нравилось делать его счастливым. Но он был… довольно традиционных взглядов.

— В каком смысле?

— В смысле… месса каждое воскресенье. Довольно консервативные взгляды. Пожарная служба Нью-Йорка. — Я пожимаю плечами. — И самое страшное, если бы он узнал, что у меня канал с таким контентом, он бы даже не стал меня отчитывать. Он бы просто тихо разочаровался.

А это было бы хуже всего.

Энни снова барабанит пальцами по двери, переваривая услышанное. Когда она говорит, в голосе звучит убежденность.

— Я, кажется, никогда не встречала твоего папу, но если он хоть немного похож на твою маму или на ту, какой я ее помню двадцать лет назад, он бы гордился тобой до безумия. Твоя мама заболела, ты не поехал учиться в Корнелл или куда там мечтал, остался рядом, потому что был ей нужен. Какой отец не гордился бы этим? А потом ты еще и оплатил ее лечение, Нико. Это сколько, десятки тысяч долларов?

Мой рот превращается в тонкую линию.

— Вау. Ладно, больше. Но не в этом дело. А если бы ты этого не сделал? Что бы сейчас делала твоя мама?

— Мы бы нашли другой способ.

— Да, и она бы жутко нервничала, а стресс мог привести к новым проблемам со здоровьем.

Я обдумываю это.

— Да. Может быть.

— Я уже говорила, но повторю: то, что ты делаешь, чертовски круто. И тебе стоит это принять. Когда у тебя заканчивается постдок?

— Через месяц.

— Ты бы подумал тогда указать свое имя на кулинарной книге?

— Нет.

Энни смотрит на меня так, что я это чувствую боком головы.

— Ты не можешь требовать, чтобы на книге стояло мое имя, а твоего не было. Это наша книга, Нико.

Я нащупываю ее руку, подношу к лицу и целую костяшки пальцев.

— Я подумаю.

Но нет.

— Ты не будешь думать, — дуется она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя знаю.

Я киваю.

— Знаешь. Правда знаешь. Больше, чем кто-либо. И я тебя тоже. И вот об этом нам придется поговорить где-то по дороге до Майами.

Она не отвечает.

— Ты у меня есть, Энни. Вся. Целиком.

Энни

— Сними с себя эти чертовы шорты, — рычит Нико, сворачивая на клочок земли среди деревьев, черт знает где.

Я подчиняюсь за секунды до того, как он ставит машину на ручник и перетаскивает меня через консоль к себе на колени.

Его слишком легко отвлечь от тяжелых мыслей. Достаточно сделать, чтобы ему стало тяжело в другом смысле.

Я сразу нахожу его губы. Мы стонем, когда зубы сталкиваются, а его язык проскальзывает внутрь, ища мой. Нико дергает рычаг под сиденьем, откидываясь назад до упора, и, оторвавшись от меня лишь на миг, срывает с меня худи. Он уже твердый — до безумия твердый, а я задыхаюсь, ерзая на нем, чувствуя жар сквозь его шорты и мои трусики, пока его ладони сжимают мои ягодицы до сладкой, острой боли.

— Мне нужно, — выдыхаю я, едва мы разрываем поцелуй. — Быстрее. Пожалуйста, пожалуйста…

Он вжимает меня спиной в руль, удерживая на коленях, пока стаскивает с себя шорты и боксеры.

И тут из динамиков машины раздается:

— Нико?

Мы замираем.

— Алло? — дурацкий голос Тома отражается от всех стекол.

Черт. Черт. Я вслепую тянусь назад, нажимаю кнопки на руле, пытаясь сбросить вызов, но Нико перехватывает мои руки и заводит их мне за спину.

Он ухмыляется, зрачки расширены и блестят зловещим весельем.

— Здорово, брат, — отвечает Нико.

Ну уж нет. Я пытаюсь вырваться, но его пальцы лишь сильнее сжимаются.

— Привет! Просто хотел узнать, как поездка. Ты сейчас за рулем?

Нико тянется свободной рукой, вытягивает ремень безопасности до щелчка и заводит его мне за спину.

Веди себя хорошо, — шепчет он одними губами, и я замираю.

— Не, сейчас не веду, — говорит он.

Я чувствую, как он оборачивает ремень вокруг моих запястий, возится с ним, глядя мне в глаза, словно спрашивая разрешения.

Я киваю.

Когда он отпускает, ремень с серией щелчков втягивается обратно, и я оказываюсь связана. Запястья полностью обездвижены.

— А. Ясно. И где ты сейчас?

Нико задирает мою футболку, обнажая грудь.

— Понятия не имею, — отвечает он. — В какой-то глуши во Флориде.

Он проводит языком по соску, толкает его губами, втягивает в рот.

Я стараюсь молчать, но из горла все равно вырывается тихий стон.

Он щипает вторую грудь в наказание.

Я сильнее закусываю губу, и за это он притягивает меня к себе, сжимая ягодицы.

— Ну как тебе путешествовать целую неделю с отродьем сатаны?

Я хмурюсь, но молчу.

— Не знаю, дружище, — начинает Нико с довольной улыбкой, скользя рукой между нами, оттягивая мои трусики в сторону и проводя пальцами по влажной коже, размазывая влагу по мне и по себе. Он тянет меня вниз.

— Думаю, она ведет себя… — я чувствую, как он касается меня,

— …очень, — он медленно опускает меня на себя, заполняя меня так медленно, что у меня перехватывает дыхание, не сводя глаз с моего лица,

— …очень, — все еще жжет, тянет, как он знает, мне нравится, и он проходит глубже, пока не оказывается до конца внутри,

— …хорошо.

Он, должно быть, что-то видит на моем лице, потому что тянется к рулю и нажимает кнопку за мгновение до того, как меня накрывает оргазм. Очень. Очень громко.

Я получаю звонкий шлепок по ягодице, и это вместе с ремнем, впивающимся в запястья, разжигает внутри еще более горячую волну.

— Черт, — всхлипываю я. — Да, так хорошо. Прости, я буду хорошей, буду хорошей.

— Все нормально, Энни, — его мягкие слова резко контрастируют с тем, как он грубо двигает меня на себе, не отрывая взгляда от моей груди. — Все нормально. Этот член слишком хорош. Ты старалась, милая, — шепчет он.

— Я старалась, — дышу я, наслаждаясь влажными звуками, заполняющими салон, ощущением наполненности, растянутости, полной потери контроля. — Я старалась.

— Откинься назад, — внезапно приказывает он. — Упрись в ремень и двигайся. Крути бедрами… да, — шипит он, когда я подчиняюсь. — Сделай мне приятно, Энни. Умница… вот так.

Он наблюдает, как я двигаюсь, как принимаю его, несколько долгих минут, затем смачивает большой палец во рту и опускает его вниз, начиная водить кругами в такт моим движениям.