Моя борьба тает. Я будто плавлюсь.

Он наконец открывает дверь, но мы оба не двигаемся. Он смотрит вниз. На нас.

Его дыхание, и без того сбитое после нашей возни, становится неровным. Я вижу, как пульс бешено бьется у него на шее.

Он опускает голову. Моя сама тянется вверх.

Никто из нас не моргает.

Его теплое, неглубокое дыхание касается моих губ. Его мягкие, красивые губы совсем рядом, так близко, что можно почувствовать вкус.

— Нико!

Моя голова резко поворачивается к ресторану. По ту сторону машины, у двери, стоит Клэр. Я снова смотрю на Нико. Он даже не шелохнулся. Даже взгляд не отвел.

Я всем весом отталкиваю его и забираюсь в чертову машину.

Слышу глухие повторяющиеся удары по металлу. Если не ошибаюсь, Нико бьется о нее лбом.

Пока я пристегиваюсь, Нико обходит машину к Клэр. Он заключает ее в одно из своих фирменных объятий, а я натягиваю капюшон на голову, чтобы ничего больше не видеть и не думать о том, как тяжело его тело прижималось к моему.

— Надеюсь, ты сказал Клэр, что она может приехать в дом, — говорю я через десять минут тишины в машине.

Он отвечает не сразу.

— Замолчи, Энни, — наконец тихо говорит он.

Я сжимаю зубы.

К черту Сестру Энни.

На следующее утро солнце полностью заливает светом прекрасные детали моей комнаты и всего дома. Я проверяю телефон и быстро отвечаю Шефу.

От: [email protected]

Кому: [email protected]

Да, Шеф. Я сделала, как ты просил. Немного раскрылась. Совсем чуть-чуть. В основном потому, что нашла человека, который, возможно, был готов слушать. Я теперь хорошая девочка?

Теперь твоя очередь. Я ведь пишу твою книгу. Расскажи мне все свои самые темные секреты. Откройся. Я тоже на твоей стороне.

Я сижу в комнате как можно дольше, чтобы не столкнуться с Клэр во время ее торжественного шествия. Мы с Иззи, кстати, переименовали «дорогу позора» в «дорогу гордости». Никто не должен стыдиться своих ночных решений. Ну, может, кроме меня — из-за сомнительного выбора партнеров, но не суть. Секс — это повод для гордости. А Клэр шикарная. Я бы и сама с ней переспала. Правда, она бы потом, наверное, стыдливо ускользала уже от меня.

Я тяну время как могу. Довожу себя до разрядки еще два или три раза под один или три старых ролика Шефа. Но потом начинаю чувствовать запах бекона.

Я подхожу к лестнице, высовываю голову и заглядываю на кухню. Нико один, что-то жарит на плите — скорее всего, бекон. Я быстро осматриваюсь и замечаю только одну кружку рядом с ним. Решаю, что можно спускаться… в толстовке Нико, в одних трусах и больше ни в чем. К черту Сестру Энни.

— Привет, — зову я.

Нико оборачивается. Долго меня разглядывает. Его взгляд становится ленивым, и я позволяю себе насладиться этим секунду, прежде чем иду к кофемашине.

Когда я поворачиваюсь, он все еще смотрит на мои ноги. Наконец что-то бормочет, качает головой и возвращается к готовке.

— Клэр все еще здесь? — спрашиваю я.

— Ты что-то слишком много думаешь о Клэр, — говорит он, не глядя на меня.

— Это ты слишком много думаешь о Клэр, — напоминаю я.

— Я думаю о Клэр, — бормочет он недоверчиво, снова качая головой. Удивительно, что за последние четыре дня у него шея не отвалилась из-за меня.

— Так что? — настаиваю я, подходя ближе и облокачиваясь на столешницу рядом с плитой.

Нико кладет лопатку. Подходит ко мне, хватает свою толстовку за шнурки, наматывает их на кулак и подтягивает меня к себе. Останавливается на полпути и заглядывает в широкий вырез воротника.

Мое тело вспыхивает. Во рту пересыхает.

Он облизывает губы.

— Если бы Клэр была здесь, с твоей стороны было бы довольно нагло спускаться ко мне в одной моей толстовке.

Я вздрагиваю. Он не неправ.

Он отпускает шнурки и возвращается к плите.

— Ты же знаешь, что она сюда так и не приходила, милая.

— Я тебе не милая, — слабо говорю я, сильнее опираясь на столешницу.

Он усмехается.

— А ведешь себя так, будто вся моя кухня от тебя пострадала.

Я медленно моргаю, почему-то шокированная такой фразой от капитана нашей школьной олимпиады по науке.

Нико двигается по кухне с той же уверенностью, с какой только что заглядывал мне в вырез.

— Нам ехать до Дарема около трех часов. По дороге будут отличные… леса. Можно немного прогуляться.

Я хмурюсь.

— Это называется поход, вообще-то.

— По какой-то причине у меня ощущение, что для тебя слово «поход» звучит как удаление зуба без наркоза.

Он не ошибается. Я ему этого не говорю.

— Ладно. Тогда самая ровная прогулка по лесу.

Он ухмыляется.

— А потом у нас целый свободный день в Дареме. Хочешь, покажу места, где я раньше зависал? Там еще можно посмотреть на красиво-печальную природу в лесу Дьюк.

Я едва сдерживаю смешок из-за его «красиво-печальной природы», а потом понимаю, что впервые мне не хочется его убить за бруклинский акцент.

Возможно, это как-то связано с той самой красиво-печальной природой, которую он показывал мне на дороге Блу-Ридж, когда почти молчал и вез меня сквозь горные пейзажи — синие, зеленые, фиолетовые и розовые оттенки за окном машины. Нико, внимательный, как часовой, следит за дорогой и краем глаза за мной, ловя мою реакцию. Потом смотровая площадка. Он чертовски красив в угасающем свете солнца и подступающей луне. Такой спокойный, надежный, сильный, что мне захотелось отдать ему часть себя. Это чувство появилось само, просто потому что рядом с ним вдруг стало безопасно. Вокруг запахи прохладного ветра, дыма, сырости, земли, а потом меня укутывает особенно родной и теплый запах его толстовки.

Странно было чувствовать себя завернутой в Нико, моего злейшего врага. Его руки, его одежда, его тело. Мне не хочется исчезнуть.

— Есть еще библиотека, которую я хочу тебе показать, она тоже по-своему печально-красивая. Рубенштейн, — продолжает он. — Там редкие книги и всякое такое, и внутри есть готический читальный зал.

— Комната, где читают готы? — спрашиваю я.

— Готика, вообще-то.

Я мычу.

— И в лесу Дьюк тоже можно хорошо погулять. Побродим немного.

— Еще больше красиво-печальной природы, — говорю я, улыбаясь своей кружке кофе.

Он перестает готовить и смотрит на меня. Его лицо на секунду смягчается, потом появляется ухмылка.

— Ты такая красивая, когда улыбаешься, Энни.

Я нарочито хмурюсь и закатываю глаза, чтобы скрыть тепло, разливающееся по рукам и ногам.

Он запрокидывает голову и смеется.

— В общем, звучит нормально?

Он пододвигает ко мне тарелку. Бекон с яйцами можно назвать банальным завтраком, но этот выглядит как пища богов, словно его место среди роскошных яств. Золотистый хлеб, фрукты цвета драгоценных камней, сливки через край — и рядом бекон с яйцами Нико.

И тут внезапно появляется Сестра Энни, трясет меня за плечи. Сердце падает вниз, когда она заставляет меня вспомнить.

— Я не хочу доставлять тебе неудобства.

Его брови хмурятся.

Продолжай, подталкивает Сестра Энни.

— И прости за вчерашнее. За то, что заставила тебя уехать. Я знаю, ты хотел остаться, и мне неловко, что из-за меня тебе пришлось уехать домой.

Нико склоняет голову и смотрит на меня тем самым взглядом, будто пытается разгадать.

— Это не было проблемой, пока ты сама не сделала из этого проблему, Энни, — медленно говорит он. — И даже тогда для меня это все равно не было проблемой.

Он снова скользит взглядом по всему моему телу, и в тот же миг мы оба вспоминаем, как прижимались друг к другу у машины. И в кровати, под одеялами, в том жутком мотеле.

Я выталкиваю эти мысли из головы.

— И прости, что таскаю тебя с собой повсюду. Что ты меня развлекаешь. Я могу и одна…

— Я хочу, Энни, — просто говорит он.

— Почему? — шепчу я.

Он пожимает плечами.

— Хочу зависать со своим худшим кошмаром. Оказалось, она больше похожа на приятный сон.