Нико поднимает голову, оглядывается, продолжая свое «исследование», пока его рука все еще во мне.

— Черт, — сообщает он.

Он вытаскивает руку и облизывает палец.

— К черту романтику. К черту раков.

Он тянет меня за собой по дорожке.

— Пора заняться твоей болью, сладкая. 

Мы едва успеваем захлопнуть входную дверь. До прихожей мы не добираемся.

Между жадными поцелуями и шарящими руками Нико Джаннудзи тут же тянет меня на колени, едва дверь закрывается. Он подхватывает меня под бедра, укладывает на спину и одним резким движением стаскивает шорты и трусики.

— Сними майку, — говорит он, стягивая свою. — Майку и лифчик, Энни, а потом раздвинь себя моими любимыми двумя пальцами и покажи, где болит.

Я делаю, как он велит, потому что я такая послушная, ложусь, упираюсь ступнями и развожу себя пальцами там, где ноет сильнее всего.

— Боже, Энни, черт, — стонет он. — Вот она, — добавляет он, ведя взглядом по всему моему телу почти благоговейно. — Ты самое красивое, что я когда-либо видел.

Словно не в силах удержаться, он дергает резинку боксеров и тех самых спортивных шорт, которые снились мне по ночам, и спускает их под бедра. Я теряю голову от одного вида — он на коленях надо мной, огромный, двигает рукой медленно и уверенно.

Девочка, тебе конец.

— Нико, — выдыхаю я, двигаясь в пустоту. — Пожалуйста.

Он упирается ладонью в пол и наклоняется, проводит языком по моим пальцам по обе стороны от клитора, сначала по пике, потом по сердцу, едва задевая самое нужное место. Он снова стонет.

— Я дам тебе все, что захочешь, если будешь так просить.

Он сплевывает на клитор, прямо туда, где сходятся мои пальцы, и мне не должно нравиться это так сильно, но нравится. Особенно когда он бормочет:

— Мое, — прежде чем начать всерьез.

Первое движение его языка — дикое, горячее, будто рассекает меня надвое. Из горла вырывается нечеловеческий звук, первый оральный контакт за два года, что-то между криком и всхлипом, и я прикрываю рот рукой, но Нико отбрасывает ее.

— Неа, — одергивает он. — Громче, Энни. Хочу слышать, как мне удается все исправить.

Ладно.

Из его груди вырывается довольное урчание. Мои руки тут же зарываются в его волосы, когда он закидывает мои ноги себе на плечи.

— Да, детка, — выдыхает он между влажными движениями языка, — трись своей сладкой киской о мое лицо, — и я понимаю, что бедра двигаются сами, пока я гонюсь за третьим оргазмом без помощи собственных рук за два года.

— Пальцы, пожалуйста, Нико, — задыхаюсь я, нуждаясь в растяжении, и он слушается. Два пальца сразу находят точку, которую он уже вычислил с точностью ученого, и начинают двигаться. Жестко.

— О, черт, — выдыхаю я, когда волна поднимается от основания позвоночника. — О боже. Нико. Сейчас я…

Его губы жестко втягивают клитор, волна разрастается и обрушивается, взрываясь тысячами искр и белым шумом.

Когда я открываю глаза, Нико снова смотрит на меня тем самым взглядом. С благоговением. С изумлением. Может быть, с преданностью.

И снова из меня вырывается звук. Он поднимается глубоко изнутри и рвется наружу, что-то между смехом и плачем, слишком переполненное счастьем, чтобы быть чем-то одним.

Он улыбается и целует дорожкой вверх по моему телу — тигр на животе, бабочка на груди, засос, оставленный раньше — потом кладет голову мне на грудь, ухом к сердцу, всем весом ложится сверху, пока я обнимаю его и пытаюсь отдышаться.

— Спасибо, — шепчу я.

— Поблагодаришь потом, — отвечает он. — Я только начал.

Он поднимает меня на ноги, зарывается руками в мои волосы, целует, ведя меня спиной вперед, медленно, туда, где, как я думаю, кухня.

— Самое время, — говорит он между поцелуями, — сказать мне, чего ты хочешь в первый раз за два года.

У меня было два года, чтобы думать, чего мне не хватало, и неделя, чтобы понять, что мне нужно. И еще пять дней, а может, девять месяцев, чтобы научиться быть честной с Нико.

— Хочу жестко, быстро и грубо. Хочу, чтобы ты меня отшлепал. Сильно. Чтобы остался большой красный отпечаток твоей ладони, — бормочу я, дрожа. — Раньше для меня секс был про завоевание. А теперь хочу, чтобы завоевали меня. Не хочу думать. Не хочу решать. Хочу отдать контроль. У меня стоит имплант. Хочу, чтобы ты кончил внутрь м… ай!

Нико одновременно сжимает мои соски.

— О боже, детка, — стонет он мне в шею. — Это так чертовски горячо. Я тоже этого хочу. Сильно. Черт. Ты такая хорошая. Идеальная. Создана для меня.

Мое сердце снова делает этот взрывной кульбит.

— И кажется, я только что поняла, что люблю, когда меня хвалят, — шепчу я.

— Запомнил, — мурлычет он. Моя задница упирается в край стола. — Теперь я. Мне нравятся зубы. Хочу, чтобы ты кусалась, — говорит он, прихватывая кожу у ключицы. — Хочу, чтобы ты исцарапала мне спину ногтями, Энни. Хочу швырять тебя. — Он целует засос на груди. — И, кажется, я только что понял, что люблю, когда ты просишь, и люблю оставлять на тебе следы. Снаружи и внутри. И говорю «только что понял», потому что ни с кем раньше этого не хотел.

Его теплые, затуманенные глаза встречаются с моими испуганными.

— С этим разберемся потом, — мягко шепчет он. — С твоим тоже. Потому что, думаю, это одно и то же. Но все остальное в порядке?

Я моргаю.

— Да.

Хищная улыбка, кривая ухмылка. Он разворачивает меня.

— Я знаю, что тебе нужно, сладкая. Ты хочешь, чтобы я говорил тебе, что делать, — шепчет он, наклоняя меня над столом, — а потом хочешь сделать это как следует.

Я киваю, уткнувшись лицом в твердую поверхность, всхлипывая и одновременно расслабляясь от облегчения. Он понимает. Он правда понимает.

— А потом ты хочешь, чтобы я сказал, как хорошо у тебя получается. Как хорошо ты меня принимаешь. Какая ты идеальная, — продолжает он, толкаясь между моих бедер и резко втягивая воздух, когда касается моей влажности.

Я снова киваю, закрываю глаза, отпускаю себя.

Он отстраняется, оставляя холод, но тут же возвращает тепло, медленно проводя ладонью по моей спине, по изгибу ягодиц. Его рука замирает, поглаживая татуировку на моей спине.

— Я сделаю это для тебя, сладкая. Я с тобой, — говорит он, проводя пальцами вверх, по моей спине, зарываясь в волосы, лаская меня так, что я почти перестаю соображать.

Вдруг его голос оказывается совсем рядом с моим ухом.

— Но я еще заставлю тебя просить.

Хлесткий удар.

Взрыв острого, белого огня пронзает кожу, плоть, разливается по крови, и воздух вокруг вспыхивает всеми цветами радуги. Я беззвучно кричу в стол, рот раскрыт, прижат к древесине, пока тело тает в теплом, густом меде.

— Я пропал, Энни, — выдыхает он, мягкой ладонью успокаивая жжение. — Мне, кажется, это слишком нравится.

Он обводит ладонью форму отпечатка на моей коже.

— Ты такая красивая, Энни. И это так красиво, потому что мое. Это след моей руки, и ты так хорошо позволила мне его оставить.

Мне вдруг хочется расплакаться.

Его ласки становятся настойчивее, пальцы при каждом движении задевают вход. Я начинаю ерзать.

— Еще, — выдыхаю я. — С другой стороны.

— Что ты сказала? — бормочет он, погружая палец внутрь. Я до стыда влажная, его палец почти не встречает сопротивления. Другой рукой он проводит круг по коже сзади — напоминание и обещание.

Я издаю сдавленный звук в столешницу.

— Еще. Больше. Пожалуйста, Нико. Пожалуйста.

— Вот так, детка.

Хлесткий удар по другой ягодице.

— Да, черт, — вырывается у меня, пока я царапаю ногтями стол.

— Не могу дождаться, когда ты увидишь, как это выглядит, — говорит он. — Это что-то нереальное.

Слышится шорох падающей на пол одежды.

— Наверное, стоило бы спросить, хочешь ли ты, чтобы я сначала растянул тебя пальцами, — говорит он будничным тоном, будто обсуждает стирку. — Но ты не хочешь думать.

Я чувствую, как его тупая, широкая головка раздвигает меня.