Что-то тянет меня за волосы.

— Господи, да чтоб тебя…

Меня тянет за волосы не Нико. Нет. Это вдруг взвывшая сирена тревоги.

— Ты…

Не в комнате. У меня в голове. Сирены орут у меня в голове от звука его голоса.

Черт.

Черт.

Потому что именно напряжение и раздражение в его голосе прорезают мой похотливый, «проверяющий матрас» туман и напоминают, кто он такой, как он ко мне относится, и какого черта, и какого вообще черта я творю?!

Я отлепляюсь от него и падаю на кровать рядом, изо всех сил стараясь не заорать.

Но это же не считается сексом, правда? Правда?!

Сестра Энни щурится на меня.

Черт. Черт.

С Нико?!

ЧЕРТ!

Мы лежим под одеялом с головой, потные, запыхавшиеся, в ужасной, предсексуальной тишине.

Нико наконец шумно выдыхает. Я знаю, что воздуха там много, потому что теперь прекрасно знакома с размерами его грудной клетки и вместимостью его легких.

— Ты и правда исчадие ада, посланное на землю, чтобы меня мучить, — говорит он.

— Это я, — отвечаю я одеялу. — Люцифер Ли.

Он поворачивает голову в мою сторону.

— У меня ты так и записана в телефоне.

— Забавно, — бурчу я, — у меня ты просто Сатана.

— Забавно, — отвечает он, — потому что ты во сне бормочешь «слава Сатане».

На это я не отвечаю.

— Это была огромная ошибка, — говорю я спустя какое-то время.

Его большое тело напрягается рядом со мной. Когда он говорит, в голосе звучит чувство, которому я не могу дать названия.

— Ладно, — произносит он, и у меня что-то застревает в горле.

Мы лежим в тихой агонии, потеем и слушаем убийственные капли из ванной.

— Куда мы дальше? — спрашиваю я буднично, будто только что не терлась о голый член своего злейшего врага.

Он прочищает горло.

— Ричмонд, Вирджиния. Один из местных ресторанов высокой кухни. — Пауза. — В этот раз поедешь со мной.

Я неопределенно пожимаю плечами.

— Может быть.

Нет.

— Почему нет?

Затылок покалывает от остаточной паники и раздражения.

— Я не обязана ничего объяснять.

— Это всего лишь еда. Очень хорошая еда, между прочим. Одна из лучших, если верить какой-то шинной компании. И самая дорогая.

Это не просто еда. Это «Энни может разрушить всем жизнь, включая свою», я же только что это доказала, разве нет? Я перехожу в нападение.

— Это все ради этого? Хочешь покрасоваться, какой теперь шикарный доктор Нико? Мне в лицо этим потыкать?

Повисает долгая пауза, затем он медленно садится, утягивая одеяло за собой. На меня обрушивается свежий воздух, охлаждая горячую, липкую кожу, солнечный свет и реальность высвечивают мой стыд.

— Чего? — спрашивает он.

Я снова поднимаю взгляд на Нико и тут же жалею, потому что растрепанный, вспотевший, возбужденный, твердый Нико — это, пожалуй, самое сокрушительно сексуальное зрелище в моей жизни. На его шортах над очевидной эрекцией темное пятно — мое пятно. Да что со мной не так? Но я уже несусь дальше, как поезд без тормозов.

— Не прокатит, приятель.

Я тоже сажусь, почти с наслаждением ловя знакомые волны раздражения, поднимающиеся слева.

— Можно вывезти девчонку из Бенсонхерста, но Бенсонхерст из девчонки — никогда.

— Ты выросла в двух кварталах от меня!

— Да, но я не звучу как придурок с дешевой пиццей за доллар.

— Я, блин, отлично изъясняюсь.

У меня дергается рот.

— Да что с тобой вообще не так? — требует он.

— Тебе список по пунктам или краткую версию?

— Давай краткую.

Я прикусываю щеку изнутри, пока не чувствую вкус крови. Потом смотрю ему прямо в глаза.

— Я ходячий ураган серьезных проблем.

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.

Все тело Нико напрягается. А потом — взрыв.

— Блять, Энни! — Его голос грохочет на всю комнату. — Прости, ясно? Прости, что я это сказал, но я, блять, пытаюсь быть вежливым, извиняющимся, помочь, а ты каждый раз выворачиваешь все это во что-то мерзкое!

Он вскакивает с кровати, начинает ходить по комнате, запускает руку в волосы, будто ему осталось секунды до срыва.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь! Я стараюсь. Я правда, черт возьми, стараюсь. Мы только что чуть не занялись сексом, — рычит он, с болью в лице, указывая на кровать, туда, где это почти случилось, — и ты сразу жалеешь, говоришь, что это была ошибка, хотя это я проснулся от того, что ты терлась о мой член, а потом ты еще и оскорбляешь меня?! Почему тебе обязательно нужно устраивать скандал вообще без причины?

— Причина всегда есть, — бормочу я.

— Ну так, — огрызается он. — Просвети меня.

Я смотрю на него, грудь тяжело вздымается, руки сжаты в кулаки. Я могла бы рассказать. Могла бы вскрыть каждую рану, каждый страх, объяснить, почему я не могу позволить ему быть добрым ко мне.

Но я молчу.

Он смотрит на меня долгую секунду, потом тяжело выдыхает — в этом выдохе и злость, и разочарование.

— Мы выезжаем через тридцать минут, — бурчит он. — Приведи себя в порядок.

Я не уверена, про чемодан он или про всю мою чертову жизнь. Скорее всего, и про то и про другое.

Он уходит в ванную, а я остаюсь одна с глухим гулом адреналина в крови. Только от этого подъема совсем не хорошо.

Я сваливаю слезы на многое.

Книга, которую я читаю, ужасающе грустная — совсем не легкое чтение для пляжа или дороги. Особенно не в тесном временном седане с паршивым кондиционером, где негде спрятаться. Я не могу перестать думать о письме Шефу. О внезапном появлении того самого парня, с которого началось падение моей жизни. Я не могу перестать думать о своем полном отсутствии самоконтроля, мне стыдно, что я не продержалась и года в режиме Сестры Энни, потерлась о своего злейшего врага уже в первый день рядом с ним, просто потому что мне было скучно, одиноко и паршиво. Наверное, я еще и отхожу после того, как этот придурок на меня орал. А теперь я заперта в четырехдверной эмоциональной скороварке вместе с этим придурком — парнем, который все разрушил.

И я здесь только как извращенный способ спасти Мэй. А она все равно думает, что я разрушу ее свадьбу. И она права.

И знаете что еще? Я ненавижу Сестру Энни. Что она вообще хорошего сделала для меня за этот год?

Потому что мне чертовски плохо.

Я смотрю в окно и украдкой пытаюсь вытереть глаза.

Но рядом Чертов Доктор Нико.

— Эй, — тихо говорит он. Кладет свою большую медвежью лапу мне на колено. — Ты как, милая?

Я закрываю глаза и на секунду позволяю себе утонуть в этой теплой вязкости внутри и тяжести его ладони, прежде чем снять его руку и переложить ему на бедро.

— Я тебе не милая, — предупреждаю я.

Он вздыхает.

— Прости за утро, Энни.

Звучит искренне, но слишком поздно.

— Я плачу не из-за тебя, Нико, — огрызаюсь я. — Этим я уже отзанималась в школе.

— Тогда из-за чего ты плачешь?

Я шмыгаю носом и отодвигаюсь от него как можно дальше.

— Из-за книги, — решаю сказать.

— А.

— Она прекрасная.

— То есть хорошие слезы?

— Это точно не «Нико Джаннуцци разрушил мои шансы поступить в Гарвард» слезы, — не могу не прошипеть я. — Там были «рыдаю навзрыд, так что меня рвет» слезы.

К его чести, он медленно выдыхает, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

— Может, тогда поговорим о том, о чем все молчат?

— О чем именно? — Я в школьные годы не полезу. — О том, что я твой худший кошмар и самая мокрая мечта? — язвлю я. — Или о том, как провинциал переспал с кучей профессоров, чтобы получить докторскую?

Он смотрит на дорогу перед нами так долго, будто проходят минуты.

Я ерзаю на сиденье, ковыряю потрепанную кожу, а напряжение в воздухе колет кожу.

— Почему ты такая? — наконец тихо спрашивает он.

Это как пощечина словами. Боевая Энни внезапно немеет. Легкие сжимаются. Я не отвечаю. Почему ты такая, Энни? Возьми себя в руки, Энни. Старайся лучше, Энни. Будь лучшей, Энни.