— Господи, Энни. Ты же понимаешь, как это изматывает, — говорит он. — Тебе это кажется смешными мелкими уколами, но… — он качает головой. — Ты клюешь и ковыряешь, клюешь и ковыряешь, пока я не чувствую себя огромной, зияющей раной.

Перестань всем портить жизнь, Энни. Я смотрю в окно, так сжимая кулаки, что ногти впиваются в ладони. Эгоистка, зацикленная на себе Энни. Никчемная, глупая девчонка.

— Ты знала, что после того, как ты все детство травила меня за то, как глупо я говорю, я целый год пытался избавиться от акцента?

У тебя отлично получается унижать людей, Энни.

— Ты знаешь, что в выпускном классе я старался не ходить по коридорам, лишь бы не попадаться тебе на глаза, чтобы ты снова меня не унизила?

Сбавь яд, Энни.

— Вот это и есть огромная, зияющая рана, — говорит он.

— Ты меня подставил, — наконец шепчу я. Слова сами вылетают.

— Я тебя подставил? Я только что сказал, что ты превратила мой выпускной год в ад!

Он ничего не понимает.

— Мы всего второй день в дороге, — продолжает он, — а я уже хочу сдаться. Хочу посадить тебя на поезд и дальше поехать один.

Он звучит не злым, а выжатым, и это ранит сильнее. Я бы лучше выдержала его злость, чем эту тяжелую усталость.

Но мне это знакомо. Я знаю эту песню и танец. Этот тон перед тем, как люди уходят. Сразу после того, как я их подвела. Когда они решили, что то, что от меня осталось, того не стоит. В этот раз я опережу.

Я поворачиваюсь к его профилю.

— Тогда уезжай, — говорю я. Голос дрожит, но я беру себя в руки.

Он резко поворачивает голову ко мне, насколько может, мчась по шоссе больше ста километров в час.

— Что?

— Просто высади меня на вокзале в Ричмонде, и я дальше поеду поездом.

С жильем и всем остальным разберусь сама. Как всегда.

Тишина.

Я сжимаю челюсти, чтобы голос не дрожал, но не выходит.

— Скажем Мэй, что приехали вместе, будем избегать друг друга на свадьбе, и больше никогда не увидимся.

Еще тишина. Кажется, я слышу, как у меня внутри все сворачивается узлом.

— Тогда мне не придется слушать твой идиотский…

Нико вдруг резко крутит руль и съезжает с шоссе на площадку для отдыха.

Сердце с размаху врезается в ребра.

— Ты серьезно?

Ком размером с кулак застревает у меня в горле.

Он не отвечает, просто доезжает до парковки и тормозит у бордюра.

— Выходи из машины, — приказывает он.

Я не буду плакать. Только попробуй заплакать при нем.

— Ты даже не отвезешь меня на вокзал? Хоть на какой-нибудь?

Голос срывается. Боль режет грудь изнутри.

Он выходит, обходит машину, как разъяренный медведь, и рывком открывает мою дверь.

— Выходи из машины, — повторяет он.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Просто отвези меня на вокзал.

Я не справляюсь. Одна слеза вырывается. Потом еще одна. Я сдаюсь.

Он наклоняется в салон и буквально вытаскивает меня наружу.

А потом Николас «Нико» Джаннуцци, мой сосед по детству, школьный заклятый враг, источник всех подростковых тревог и парень, который разрушил мою жизнь…

…Обнимает меня.

Притягивает к груди и обхватывает своими огромными руками мои плечи.

Сначала я стою, как доска. В замешательстве. Но он сжимает сильнее, и я… рассыпаюсь.

В этом ощущении — безопасность, крепкие объятия, опора, поддержка. Вот оно. Все, что мне нужно. И я просто отпускаю. Сожаление и вину за последнюю неделю, за последний год, может, и за все одиннадцать. Я отпускаю все и рыдаю ему в футболку.

Его ладони медленно гладят меня по спине, по волосам. Его губы мягко и тепло касаются моего лба. Я плачу еще сильнее, и он меняет положение рук, прижимая мою голову к своей груди.

— Я развалина, — рыдаю я.

— Все в порядке, — говорит он, сжимая крепче.

— Я чертова психопатка, — всхлипываю я.

— Мы все немного такие, — говорит он, поглаживая меня по голове.

— Я тебя ненавижу, — шмыгаю я носом.

— Знаю, — отвечает он, прижимаясь губами к моим волосам.

Мерзкая, эгоистичная, проблемная, несчастная ходячая катастрофа. Я отдаю ему все это и пропитываю его футболку.

Это длится и длится, пока у меня не кончаются силы и я не превращаюсь в пустую оболочку. Проходит несколько секунд, минут, может, час — я не знаю, но руки Нико ни разу не ослабевают. Крепкие. Надежные. Непоколебимые.

Когда мое дыхание выравнивается, Нико Джаннуцци берет мое лицо в свои большие ладони и большими пальцами вытирает мне слезы под глазами. Я боюсь смотреть ему в глаза, поэтому смотрю на огромное мокрое пятно на его футболке. Снова.

— Я все еще крутая, — говорю я пятну.

— Очень крутая.

— И красивая.

Он поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. В его карих глазах тепло, а не осуждение.

— Чертовски красивая, милая.

Я шмыгаю носом, отступаю, вытираю нос.

— Я все равно тебе не милая.

Но только не переставай меня так называть.

Нико опускает руки и усмехается.

— Тебе нужна минутка, — говорит он, и он прав. — Я пока схожу куплю тебе газировку. Кукурузный сироп поднимет тебе дофамин и станет легче, — добавляет он и уходит.

Я опускаюсь на землю и смотрю ему вслед. Почему-то первое и единственное, о чем я думаю, — у него очень классная задница. Потом я прячу лицо в ладони и просто отключаюсь.

В поле зрения появляются его кроссовки. Я поднимаю голову, он протягивает руку. Я беру ее, и он поднимает меня на ноги и усаживает обратно в машину. Обходит ее, садится за руль, вручает мне газировку и молча выруливает обратно на шоссе.

К вечеру мы подъезжаем к почти особняку в Ричмонде. У этого дома есть бассейн и отдельный домик при бассейне.

С той самой остановки мы не сказали друг другу ни слова, но у меня в голове все это время крутится воронка из тревоги, бесконечных мыслей по кругу и новых витков тех же мыслей.

Теперь я понимаю. Сестра Энни дошла до самого края своей веревки, узел развязался, волокна разошлись. Меня накрыло, я расползлась по швам, мне стало стыдно, и я начала огрызаться. Я хотела выйти в мир и делать всякое, но злилась, потому что обязательно бы все испортила. А потом снова приняла безумно безрассудное решение.

Но именно поэтому Сестра Энни и дала обеты. Никаких поблажек, никаких искушений, никаких падений в объятия плохих решений, прикидывающихся хорошими вечерами. Только вот что-то во мне начинает сомневаться — может, это не дисциплина. Может, это просто еще один способ исчезнуть. Я не могу стать проблемой, если меня нет.

Я думаю об ответе Шефа, который пришел сразу после того, как мы выехали с остановки. О том самом, из-за которого я чуть снова не расплакалась… а потом снова почувствовала возбуждение.

From: [email protected]

To: [email protected]

Я не думаю, что ты злая. Ты была со мной только доброй. Почему ты считаешь себя злой? Может, тебе страшно? Ты от чего-то защищаешься? Или от кого-то? И кстати, «импульсивная» меня не пугает. Импульсивность — это весело. Из-за нее мне хочется делать с тобой вещи, которые не для рабочей почты. А с несчастьем я справлюсь. Может, это значит, что ты просто борешься за что-то лучшее. Но не говори так, будто от тебя все отказались — я нет и не откажусь. Я на твоей стороне.

В конце концов, именно ты пишешь нашу книгу.

Может, он прав?

От этой мысли я снова возвращаюсь к тому, что Нико сделал на остановке. Он увидел сквозь злость и страх, увидел меня в тот момент, когда я пыталась исчезнуть, и вытащил обратно. Но я ненавижу Нико. Всегда ненавидела. Хотя, может… не прямо сейчас.

Я смотрю на домик у бассейна и решаю, что просижу там в укрытии до утра. Сегодня я не готова учиться быть веселой и расслабленной в модном ресторане среди модных людей и коктейлей. Может, попробую в следующем городе. А сегодня просто передохну.

Может, пересмотрю старые видео Шефа, чтобы окончательно расслабиться. И даже не начинай сейчас, Сестра Энни.