Меня перехватывает Том.

— Спасибо за это, здоровяк, — говорит он и хлопает меня по спине, слегка промахнувшись.

— Не за что, — отвечаю я, но желанным гостем себя не чувствую. Особенно после того, что он наговорил про Энни в машине.

— Значит, ты трахаешься с Энни, — ухмыляется он. Почти скалится. Глаза мутные, расфокусированные. Господи. Он всегда таким был?

— Осторожнее, — предупреждаю я, и в голос возвращается тот самый тон, в котором слышится опасность.

— Это тебе надо быть осторожнее, — мямлит он. — Кроме того, чтобы намочить свой член, это чертовски плохая идея, Нико, — говорит он, наклоняясь набок и повторяя мои же слова всего… несколько дней назад. — Она чокнутая на всю голову. Эгоистка и нарцисс. Главная героиня собственной драмы, ходячий хаос…

Перед глазами вспыхивает красное, потом черное. Ярость. Я хватаю его за руку.

— Слушай меня, Том. Если бы это сейчас не была твоя чертова свадьба, я бы выбил из тебя дух. — Может, и нет. А может, попросил бы Энни помочь мне сжечь его машину. — Никогда, слышишь, никогда больше не смей говорить о ней гадости ни мне, ни ей, ни своей чертовой невесте и ее чертовой сестре. Ты меня понял? Потому что если нет, я сделаю так, что поймешь, — шепчу я ему на ухо, обнимая за плечи и натянув фальшивую улыбку. — У нас тут не будет проблем. Ради Энни. Ради Мэй. Ясно?

Том хмурится, взгляд пустой. Похоже, он вообще меня не слышит. Пожимает плечами и уходит.

Я шумно выдыхаю и заставляю себя об этом не думать.

Иду к Энни.

И это страница Энни, которую я никогда не читал.

Она сидит на полу, поджав ноги, наплевав на свое роскошное платье. Книга раскрыта у нее на коленях, шестеро детей буквально висят на ней, с широко раскрытыми ртами и глазами. И Энни? Она здесь не та язвительная, резкая женщина, не тот смелый, импульсивный, ужасно танцующий, ворчливый ураган.

Здесь она мягкая. Без брони. Живая.

Глаза широко раскрыты и сияют, руки летают с каждой фразой, будто она рисует историю прямо в воздухе. Голос скачет в смешные акценты и певучие интонации, она смеется громко, открыто, счастливо. Дети зачарованы. И я тоже.

Она светится. Не тем медленным, обжигающим светом, к которому я привык. Здесь свет проще, солнечнее. Теплый. Легкий. Добрый.

Меня разом накрывает понимание, сколько себя она все еще прячет от мира. От меня. Сколько существует версий Энни — живых, неожиданных, настоящих. Сколько из них я еще даже не заслужил.

Я пропал.

— Эй, Нико, — раздается рядом голос Мэй.

Я выныриваю из оцепенения и обнимаю ее.

— Привет. — Поразительно, насколько она похожа на Энни, и при этом совсем другая. Я бы различил их с закрытыми глазами, просто по тому, как они ощущаются в моих руках. — Поздравляю.

Она улыбается.

— Спасибо.

Мы смотрим, как ее сестра крякает, как утка, и лает, как собака. Самый маленький ребенок хохочет так, что катается по полу ресторана. Энни выглядит невозмутимой и величественной.

— Я хотела извиниться, что заставила тебя взять Энни в рабочую поездку. Но теперь уже не уверена, что стоит извиняться.

— Да? — бормочу я, слушая вполуха, потому что Энни только что вытерла нос одному из детей рукавом. Мне нехорошо. Мое тело тянется к ней на клеточном уровне, сперма орет ее яйцеклеткам.

Смех Мэй возвращает меня из грез о цвете волос нашей дочери.

Я моргаю.

— Что?

— Ты все это время смотришь на нее так, будто она спустилась к нам на облаке из солнца и радуг.

Я наконец встречаюсь с Мэй взглядом.

— Если ты про тучи адского пламени, тьмы и прочих разных впечатляющих и пугающих явлений — тогда да.

Улыбка Мэй становится понимающей.

— Ты понял.

— Понял, — говорю я совершенно серьезно.

Ее лицо снова меняется, и вдруг… в нем проступает Энни. Не буквально, но достаточно, чтобы я напрягся. Тот же наклон челюсти, тот же блеск в глазах. Она наклоняется ближе.

— Тогда мне пора сказать тебе вот что, — тихо произносит она. И в голосе отчетливо слышится угроза. — Энни — лучший человек из всех, кого я знаю. Никогда не смей ее ранить.

— Не раню, — клянусь я, но мне уже немного страшно. Господи. Сестры Ли — как ураган пятой категории. Из ножей. — Честно говоря, я больше боюсь обратного, — признаюсь я.

Ее лицо не меняется.

— Она никогда не причинит тебе боль намеренно. Если и причинит, то случайно. Но даже если ей покажется, что она тебя ранила, она отступит. — Мэй будто вырастает в десять раз. У нее что, зубы стали острее? — И вот тогда ты будешь за нее бороться, Нико. Будешь бороться, потому что она этого заслуживает. Потому что она того стоит.

Я тру руки.

— Тут что, похолодало градусов на пятнадцать? — выдыхаю я. — Ладно! Буду! Обещаю!

— Отлично, — весело говорит она. — Развлекайся. Наслаждайся поездкой. Надеюсь увидеть тебя на Рождество.

Она уходит, держа спину безупречно прямо, легко и изящно.

Энни ловит мой взгляд и вопросительно приподнимает бровь.

Я люблю тебя и буду за тебя бороться, пытаюсь сказать я одними глазами.

Она улыбается.

Ближе к концу вечеринки я решаю побаловать себя скотчем. Чем-нибудь дымным и резким. Я мысленно уже сортирую бутылки по способу дистилляции, когда замечаю его.

Того самого крупного, красивого, немного придурковатого типа, которому я обязан своими миллионами, — Чарли Фишера.

Он привалился к бару, слегка ссутулившись, рубашка помята, рукава закатаны. Пьян. С большой буквы пьян. Его взгляд прикован к чему-то через весь зал.

— Чарли, — говорю я, хлопая его по плечу. — Как жизнь? И я не буквально, — добавляю, кивая в сторону его паха.

Потому что Чарли Фишер — порноактер. Настоящий. Человек, который занимается сексом на камеру за деньги. И он из тех, кто это принимает и не скрывает. Настолько, что однажды посоветовал это и мне — через пару лет после того, как я вернулся домой к маме, начал аспирантуру и отчаянно нуждался в деньгах. Мы тогда сидели в баре с Мэй, кажется, примерно через год после их расставания, когда они уже перешли в комфортную дружбу. Чарли всегда был хаотичным типом с сотней работ — художник, философ, бродяга, модель, бармен, — и как раз тогда случайно попал в порноиндустрию, снимался для Харлот и зарабатывал кучу денег. Он глянул на меня и сказал, что я отлично зайду на их новой платформе с подпиской для авторов.

Я так и не поблагодарил его за это. Потому что никому об этом не рассказывал. Кроме Энни.

Он переводит на меня мутный, медленный взгляд.

— Нико. Братан. — Улыбка расплывчатая, зубастая. — Висит только в личной жизни. Я уже давно не в игре.

Хм.

— Круто. Почему завязал?

Он пожимает плечами и делает большой глоток.

— Что пьешь?

— А что я не пью?

— Справедливо. Мэй устроила нам вечер на высшем уровне.

Он мычит.

— Мэй постаралась, — говорит он тихо, совсем не так, как обычно. Нейтрально. Почти устало. Я никогда не видел Чарли нейтральным.

Я киваю, хотя он говорит скорее сам с собой. Прослеживаю его взгляд — Мэй танцует в милом белом платье, улыбаясь, пока ее пьяный жених пытается прокрутить ее вокруг. Изящная. Собранная.

У меня в голове кое-что складывается.

— Она выглядит счастливой, — говорю я.

Чарли бормочет что-то очень похожее на «Да неужели?» себе под нос. Лениво приподнимает бокал, будто то ли чокается с ней, то ли защищается от удара.

— Она всегда к этому шла. К стабильности и равновесию.

Больше он ничего не объясняет, просто снова делает большой глоток.

— Я видел тебя с Энни, — говорит он вдруг, меняя тему с грацией тарана. Улыбка на этот раз настоящая. — Совсем не похоже на нашу последнюю общую вечеринку.

Я смеюсь.

— Да, в этот раз мы ничего не подожгли. Уже прогресс. Мы всю неделю ехали сюда вместе.

Призрак улыбки.

— В Энни есть это, — говорит он. — Она как я.

Я смотрю на него.

— Она чертова анархия. Огонь. Энни. С такой женщиной не заводят тихую жизнь. С ней прожигают какой-то этап.