Я поднимаю взгляд и наконец позволяю себе по-настоящему посмотреть на толпу.

Зал битком. Бруклинский хаос от стены до стены. Пары, прижавшиеся друг к другу. Очень много женщин. Очень. Одиночные фанаты еды с поднятыми телефонами. Несколько пожилых людей, кивающих так, будто видели уже все, пока я не сказал «неопределенные отношения», и они едва не свалились со стульев. В дальнем углу даже есть младенец, жующий экземпляр книги. Честно, я его понимаю.

Я глубоко вдыхаю и слегка постукиваю по микрофону.

— Ладно. Поехали.

Рука взлетает сразу же. Худощавый парень во втором ряду, в черепаховых очках, с ручкой за ухом.

— Если бы ты делал это с ржаным хлебом, а не с закваской, ты бы менял количество масла или температуру?

— Отличный вопрос, — говорю я, безмерно радуясь, что речь не о моем члене. — Да. Ржаной хлеб плотнее и в нем меньше сахара, он подрумянивается медленнее. Я бы чуть повысил нагрев и дал ему больше времени. Но и жира нужно больше. Щедро смазывайте обе стороны.

Он кивает с торжественным видом, будто я только что благословил его хлебный брак.

Следующий вопрос из глубины зала. Женщина с огромным айс-кофе.

— Какой сыр ты бы взял к инжирному джему вместо острого меда?

Лед в стакане звякает, пока ее рука дергается с каждым «типа».

— Я бы выбрал бри или смесь с козьим сыром. Что-то сливочное, с характером. Нужен мягкий и странный контраст к сладкому.

Я жестикулирую бутылкой воды.

— В этом вся химия: жир, кислота, сахар, соль. Играйте уровнями.

В зале одобрительно гудят. Щелкает еще один телефон. Все идет хорошо. Слишком хорошо.

Следующий вопрос ожидаемо раздражающий.

— Это в книге настоящая наука или просто сексуальная версия ради кликов?

— Ну, — говорю я, почесывая затылок. — У меня докторская по специальности «Пищевые системы». И я только что закончил постдок. А еще у меня сотни тысяч подписчиков на NakedReactions. Так что и то и другое, наверное.

Слава богу, зал смеется.

— А как твоя мама относится к тому, что твой контент выходит на порносайте? — спрашивает женщина, чей ребенок жует мою книгу.

— Она чертовски гордится! — слышу я мамин крик где-то сзади.

Толпа взрывается смехом.

— Спасибо, мам, — ухмыляюсь я.

Следующая рука взмывает, прежде чем я успеваю понять, где она сидит. Мужик в пиджаке, без рубашки под ним, с телефоном, наполовину поднятым для записи. О боже. Вот оно.

— В том выпуске с персиковым коблером ты только фрукты распаривал или там было, ну, дополнительное… увлажнение?

По залу прокатывается резкий вдох. Половина людей смотрит на меня. Другая половина — на соседей. Я не знаю, куда смотреть. На руки? В пол? Внутрь себя, чтобы спросить: как, черт возьми, ты сюда попал? или что, черт возьми, ты вообще делаешь?

Я все еще пытаюсь сформулировать ответ, когда голос рассекает воздух, как катана.

— Ты серьезно спрашиваешь, трахал ли он пирог?

Головы дергаются. Шеи поворачиваются. Кажется, младенец ахает.

Каждый атом в моем теле замирает, а пот мгновенно превращается в лед.

У меня инсульт? Я умер? Я только что спроецировался в ад?

Я смотрю.

Там, позади шести рядов стульев. Стоит, задрав подбородок, с убийством в подведенных глазах, моя Энни Ли. Энни «Которую я люблю» Ли.

В моей толстовке.

Я внезапно не могу дышать.

Я смотрю вправо и вижу маму и сестру, сидящих рядом с ней и сияющих, будто пришли именно за этим.

Слева от нее — Иззи, две пожилые женщины, Чарли и Мэй, выстроившиеся в нечто вроде сидячей формации Мстителей. Иззи уже разминает костяшки.

— Позволь повторить вопрос, — говорит Энни, выходя в проход и направляясь к этому типу. Волосы распущены и струятся за спиной. Под моей толстовкой на ней золотое платье — величественная точка огня и блеска. И берцы. Великолепный, ослепительный ангел возмездия, сошедший со страниц мифа и готовый к бою. — Ты правда пришел на мероприятие независимого книжного магазина, где автор представляет глубоко личную кулинарную книгу, чтобы спросить, был ли он в сексуальной близости с пирогом?

Мужик начинает бормотать, пятясь назад с наполовину поднятым телефоном.

— Нет, я просто пошутил…

— О, слава богу, что ты всего лишь шутил, — сладко отзывается пожилая женщина рядом с Чарли, — потому что вон там есть чугунная сковорода, и я уже собиралась показать тебе, каково это.

— Я беру нож для масла, — объявляет Мэй.

— Давайте его карамелизуем, — заявляет моя сестра, и я удерживаюсь от объяснений, что человеческая плоть технически тоже подходит под реакцию Майяра.

Зал взрывается.

Тип что-то мямлит и поспешно уходит, под оглушительные аплодисменты и мамин крик:

— Это наш шеф, ты, зачерствевшая тефтелька!

Я все еще сижу на стуле, разинув рот, как рыба, когда Энни спокойная, собранная, сильная поворачивается к залу.

— Здравствуйте. Я Энни Ли. Я та, кто написал поваренную книгу этой неграмотной гориллы, — говорит она. — Потому что он писать ни черта не умеет.

Пауза. Книжный снова замирает.

Она смотрит на меня. Наши взгляды встречаются.

— Но идеальными мы быть не обязаны, — пожимает она плечами. — В остальном эта неграмотная горилла — самый смелый, умный и красивый создатель контента для взрослых, которого я знаю.

Я оглядываюсь, проверяя, не рай ли это на самом деле.

— Энни тоже не идеальна, — выдавливаю я. — Она считает, что коблер и пирог — одно и то же. В остальном она чертовски идеальна.

— Я горжусь этой книгой, — говорит она залу, но обращается ко мне. — И я горжусь им.

Я не понимаю, что встал, пока уже не иду к ней.

— Она не просто автор, — говорю я, с сиплым голосом. — Она причина, по которой мне вообще было что, черт возьми, сказать.

Кажется, владелец книжного что-то говорит в микрофон и выглядит так, будто сейчас расплачется, но я не уверен, потому что моя Энни Ли там, где ей и место. Дома. В моих объятиях.

— Слава Джибусу, — говорю я ей в волосы.

— Знаю, — отвечает она мне в грудь. — Давай закончим это вместе.

Аплодисменты. Вспышки камер. Кто-то кричит:

— ПОЦЕЛУЙТЕСЬ!

Мы игнорируем. Пока что.

Она отстраняется и улыбается мне — маленькой, личной улыбкой. Я беру ее за руку, провожу большим пальцем по татуировкам на костяшках, любовь и немного хаоса, и веду ее обратно к стулу, который уже стоит рядом с моим.

— Мы ответим еще на несколько вопросов, — говорю я, и на этот раз я совсем не нервничаю.

В подсобке книжного пахнет картоном, старыми бумажными изданиями и надеждой. В углу кособоко стоит складной стул рядом с пластиковым ящиком, набитым значками и закладками с надписью «Мерч местных авторов». На стене выцветший постер очень известного автора фэнтези, у которого маркером пририсованы усы.

Я хожу взад-вперед, как псих.

Как только дверь тихо щелкает, я замираю.

Я не оборачиваюсь сразу, но чувствую ее за спиной. Ее тепло. Ее дыхание. Тишину чего-то хрупкого и живого между нами. Я кладу руки на спинку складного стула и закрываю глаза. Всего на секунду.

— Я, эм… спасибо, — говорю я, с пересохшим горлом. — За то, что ты сказала. Там.

— Ты очень быстро побледнел. Становился одного цвета с хлебом, — отвечает она, и я слышу улыбку в ее голосе.

Я оборачиваюсь.

Вот она, черт возьми.

То же золотое платье. Тот же рот, который я узнаю в толпе из сотни человек. Те же руки, которые переписали мою историю и сделали ее такой, за которую я могу стоять. Татуировки на ее пальцах выглядывают из-под рукавов моей толстовки. Лицо — мягкое, нежное, сияющее. Самый ласковый таран, которого я когда-либо любил.

Мы сталкиваемся друг с другом, даже не обсуждая это. Она обвивает меня, как маленькая чертова коала, а я зарываюсь лицом в ее волосы и впервые за много дней выдыхаю.

— Боже, я по тебе скучал, — говорю я.

— Очень, — соглашается она, и ее маленькое тело дрожит.

Я беру ее голову в ладони, переплетаю пальцы с шелком ее волос, приподнимаю ее лицо, чтобы посмотреть на меня.