Мэй встает между ними, отталкивает Нико, ее голос дрожит, но звучит громко.

— Том, ты был с ней?

— Нет! Господи, малышка, она это выдумывает…

— Энни бы мне не солгала, — перебивает Мэй.

Том делает шаг вперед, свет вспыхивает на зажиме для галстука, будто на лезвии.

— Я не был с ней, Мэй.

— Тогда где ты был? — требует Мэй.

— Я…

— Я видела, как ты выходил из комнаты с Элоди, и слышала, как ты трахал ее у двери, — отвечаю я за него.

— Она сумасшедшая, Мэй…

— Тогда что ты там делал?

— Я был на крыше, проверял…

— Я поднималась туда искать тебя. Организатор сказала, что не видела тебя. Можешь спросить у нее, — бросаю я.

Том делает шаг к Мэй.

— Ты правда позволишь ей испортить этот день? — его голос — оружие, холодное и точное. — Это же типичная Энни. Устроить хаос, орать посреди чужого праздника, потому что она не выносит, когда не в центре внимания.

— Хватит, придурок, — шипит Нико, пытаясь добраться до Тома, но Мэй стоит намертво и никого не пускает.

Том презрительно кривится.

— Заткнись к черту.

Его взгляд снова падает на меня. Улыбка жестокая.

— Она врет, строит из себя жертву, а разгребать приходится другим. Вот что она делает. Вот кто она.

— Это не про меня. Ты сейчас это не провернешь, — выдавливаю я глухо, но он перекрывает меня.

— Она иначе не может, — горько усмехается он, глядя уже на Мэй, будто пытается достучаться до нее. — Это у нее патологическое. Ей в кайф все портить другим. Ей нужно быть самой громкой. А ты… — он указывает на Мэй. — Ты всегда ей позволяешь. Из кожи вон лезешь, чтобы она чувствовала, будто ей здесь место, будто она не ходячая катастрофа.

Нико вдруг оказывается рядом и обнимает меня, костяшки его пальцев белые. Тепло, опора, защита. В комнате становится жарко. Одна из подружек невесты сдерживает рыдание. Иззи готова вцепиться в Тома, стоит Мэй только сказать слово.

— Она не выносит, что у тебя настоящие отношения, — выплевывает Том. — Что такой, как я — надежный, умный, с будущим — выбрал тебя. Потому что у нее самой такого никогда не было.

— Заткнись, — рычу я, но меня трясет, а Нико сжимает меня крепче, будто может заслонить от удара. Тепло, опора, защита. Но голос все равно ломается, и Том улыбается, словно этого и добивался.

— Ты просто поверишь ей на слово? — пожимает он плечами. — Она завидует. Вот и все. Завидует, одинокая и вечно жаждущая внимания.

— Я тебя убью, Том, — говорит Нико спокойно, как обещание.

Том поворачивается к нему с ухмылкой.

— Да? И ты кто — ее новая игрушка для постели?

Он переводит взгляд на Мэй, громко, самодовольно, хлестко.

— И ты поверишь той, что спит с порноактером?

Все мышцы в теле Нико каменеют у меня за спиной.

Время замирает. На один удар сердца в комнате перестают дышать.

— Что ты сейчас сказал? — спрашивает Мэй.

Кто-то шепчет:

— Какой еще порноактер?

Том не моргает.

— Он снимается в порно. Ему платят за то, что он раздевается на камеру. И снова, Мэй, — тянет он, — ты поверишь ей, когда она с ним спит?

У меня леденеет кровь.

Я оборачиваюсь.

Оборачиваются все. Я чувствую это — как вся комната разом поворачивается, взгляды щелкают, как падающие костяшки домино. На него.

Нико смотрит на меня. И его лицо… оседает.

— Я ему не говорила, — быстро шепчу я. — Нико. Клянусь.

Но его лицо пугающе пустое, без единой эмоции. Он делает шаг назад, от меня, и внезапная потеря тепла парализует.

Во мне что-то рушится.

Шум накрывает сразу, все начинает рассыпаться.

Голоса повышаются. Дружки жениха пытаются вразумить Мэй. Рука Мэй дрожит, пока она смотрит на Тома. Иззи лезет Тому в лицо. Мамин голос: «Что ты творишь, Энни?» Голос отца, как хлыст: «Ты снова всех нас опозорила». Подружка невесты шепчет кому-то: «Боже мой». Девочка с цветами плачет.

Нико уже в нескольких шагах от меня, стоит неподвижно, только в глазах едва заметно что-то ломается.

И тут наконец вперед выходит Элоди.

— Это правда, — говорит она. Ее голос пронзительный, отделяется от всего шума. — Мы с ним… это правда. Уже какое-то время.

Мэй вздрагивает. Краска сходит с ее лица.

— Прости, — слабо добавляет Элоди, будто это что-то меняет.

Мэй срывается с места.

Я пытаюсь пойти за ней, но ноги не двигаются. Легкие не работают. Я застряла. Смотрю на Нико. Смотрю, как Мэй вылетает за дверь. Смотрю, как комната тонет в хаосе.

И тут Иззи бьет Тома в лицо.

Меня прорывает.

— Ты чертов кусок дерьма, — ору я Тому, который зажимает разбитый нос. Я встаю между ним и Иззи, голос дрожит от ярости. — Ты эмоциональный насильник, манипулятор и трус. Ты ее не достоин. Никогда не был достоин.

Годы накопленных мыслей и злости вырываются наружу. Плотину срывает, и я заливаю комнату гневом.

— Как ты смеешь?! Ты использовал Мэй как спонсора для своей жалкой игры в аристократа. Твои лоферы, ваши бранчи с отвратительными приятелями-финансистами, которые говорят о женщинах как о вещах. Ты обращался с ней как с красивым аксессуаром. Предметом для демонстрации, а не человеком, которого любят.

Мой голос поднимается, отвращение сочится из каждого слова.

— Она оплатила твое будущее. Дала тебе стабильность, статус, образ. А ты отплатил ложью, психологическим давлением и изменой. В день ее свадьбы. В гостиничном номере, который она же и оплатила.

Я делаю шаг ближе.

— Ты ее не любишь. Ты любишь ту версию себя, которой притворяешься рядом с ней. И как только она перестает жертвовать собой ради этой иллюзии, ты находишь новую, чтобы подпитывать свое эго. Ты не просто плохой партнер. Ты чудовище.

Люди смотрят, не отрываясь. У кого-то падает телефон. Никто не дышит.

— И не смей трогать Нико, — выплевываю я, слезы жгут глаза. — Думаешь, ты лучше него? Потому что он снимается обнаженным? По крайней мере, когда он пользуется своим телом, он никому не врет и не крутит за спиной. Он добрый. Умный. Во всем лучше тебя.

Том фыркает, но я подхожу и со всей силы бью его ногой между ног, потому что меня несет, как с горки без тормозов. Три раза подряд.

— И он предпочитает, чтобы его называли создателем контента для взрослых, придурок. И знаешь, что самое потрясающее в таких людях? — перекрикиваю я его стоны. — Люди сами выбирают на него смотреть. Каждый раз. Он не спит с кем попало тайком, не прячется за инвестициями, модными штанами и деньгами невесты. Ему платят за то, чтобы его видели. А на тебя я бы и за деньги смотреть не стала. Надеюсь, теперь у тебя там все сломано.

— А ты, — шиплю я Элоди, которая подбежала помогать Тому подняться, — поступила отвратительно. Разве ты не слышала про женскую солидарность?

Повисает оглушенная тишина.

Потом мама вскрикивает:

— Энни!

Я оборачиваюсь к ней и отвечаю на кантонском.

— Кричать надо на него! Твой идеальный зять пятнадцать минут назад получал минет от подружки невесты, а ты можешь выговорить только мое имя?

Папа пытается что-то сказать. Я его перебиваю.

— Хоть раз в жизни, — говорю я, дрожа, — вы могли бы поблагодарить меня. Или проверить, как там Мэй. Или спросить, все ли с ней в порядке. Или хотя бы — хотя бы! — вытащить Тома за волосы и спросить, какого черта он изменяет ей за несколько минут до церемонии!

Я обвожу рукой комнату — ошарашенных гостей, разорванную тишину, осколки лжи, которую они все помогали строить.

— Хотите злиться — злитесь на него. Не на меня. Я ничего не разрушала. Я просто не позволила ей идти вслепую.

Голос поднимается все выше, слова сыплются быстро и остро, подпитываемые годами сдержанной злости.

— Вы называли меня эгоисткой с двенадцати лет, когда я сказала, что Мэй не хочет быть врачом. Вы твердили, что я ее порчу, сбиваю с пути, тяну вниз. Но вам было важно только то, чего хотели вы, а не она.

— Меня наказывали каждый раз, когда я говорила правду. Вы говорили, что я трудная, слишком эмоциональная, непослушная. А я всего лишь пыталась защитить ее — когда вы ни разу этого не сделали.