— Нет, она танцует. Каждый вечер, — продолжила Сара. — С наступлением сумерек. Ровно час. Она может ходить. Она может танцевать. И она должна. Она должна приходить сюда, к этому кургану, и танцевать для них. Если она этого не сделает…

— Нет, она танцует. Каждый вечер, — продолжила Сара. — С наступлением сумерек. Ровно час. Она может ходить. Она может танцевать. И она должна. Она должна приходить сюда, к этому кургану, и танцевать для них. Если она этого не сделает…

— Если она этого не сделает, то что?

— Рак вернется. — Голос Сары звучал ровно. Безэмоционально. Как будто она перечисляла факты, чтобы не чувствовать их. — Через несколько минут. Я видела медицинские записи. Сьюзен тоже их видела. Это не метафора. Это не психология. Если Бриттани не будет танцевать, рак вернется, и она умрет через несколько недель.

Я смотрел на девушку, танцующую на поляне. На Бриттани, выступающую перед невидимой для меня публикой. Она двигалась по траекториям, которые казались древнее, чем сама память. Ее лицо ничего не выражало. Она не была ни радостной. Ни грустной. Просто… пустой. Как будто мысленно она была где-то в другом месте, пока ее тело делало то, что было необходимо для выживания.

— Как давно это происходит? — спросила Девятка.

— С Бриттани? С тех пор, как у нее наступила ремиссия. Каждый вечер она приходит сюда и танцует. Не пропустила ни одной ночи. Не может пропустить ни одной ночи. — Сара сжала кулаки. — Но Бриттани не первая. Это происходит уже четыреста лет. С момента основания. С тех пор, как первые поселенцы заключили сделку.

— Сделку с кем?

— С фейри, которые жили здесь до людей. До основания колонии. До того, как на эту землю ступила нога европейца. — Сара наконец посмотрела на нас. — Гэллоуз-Хилл заключил сделку. Процветание в обмен на плату. Здоровье в обмен на жертву. Город процветает, люди здоровы, богаты и счастливы, а в обмен на это каждые семь лет фейри забирают кого-то молодого. Кого-то здорового. Кого-то, кого любит город. Такова цена. Такова была цена всегда. А Бриттани…

Она не закончила. В этом не было необходимости. Я смотрел, как Бриттани танцует, как ее движения становятся все более резкими и отчаянными, словно она пытается угодить публике, которой никогда не угодишь.

— Когда следующая жертва? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В день летнего солнцестояния, — подтвердила Сара. — Через неделю. И они уже выбрали, кто это будет. Они выбрали два года назад.

Танец закончился ровно через час после его начала. Я невольно посмотрел на часы. И ровно через час Бриттани остановилась.

Просто остановилась.

Как будто кто-то щелкнул выключателем.

А потом у нее отказали ноги.

Она рухнула на землю. Уперлась руками в камни, чтобы не упасть плашмя, как будто уже научилась это делать, но ее дыхание было тяжелым и прерывистым, как будто она только что пробежала марафон. А потом она поползла обратно к инвалидному креслу, подтягиваясь на руках, с той же ловкостью, с какой делала это каждую ночь на протяжении двух лет.

Сара бросилась ей на помощь. Я видел, как они переговариваются, слишком тихо, чтобы расслышать на таком расстоянии. Бриттани на мгновение встретилась со мной взглядом. Она не выглядела испуганной. Не выглядела рассерженной. Просто… смирилась. Как человек, который принял свою судьбу и перестал с ней бороться.

Сара помогла ей устроиться в инвалидном кресле, отрегулировала подножки, убедилась, что все надежно закреплено. Затем, с вызовом взглянув в темноту на краю поляны, они двинулись по тропинке в сторону города, колеса инвалидного кресла хрустели на лесной подстилке.

Мы с Девяткой стояли на пустой поляне, когда наступила полная темнота.

— Моя мать пыталась остановить это, — сказал я. — Вот почему она была здесь. Вот что она искала. Как расторгнуть сделку. Как освободить Гэллоуз-Хилл от сделки, которую они заключили четыреста лет назад.

— Возможно, — сказала Девятка.

— И кто-то убил ее за это. И, судя по всему, бабушку Сары тоже. Вероятно, за то, что она показала ей это.

— Возможно.

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее.

— Мы собираемся закончить то, что она начала. Даже если это разозлит древних фейри, нарушит многовековые контракты и начнет какую-нибудь магическую войну, которая, вероятно, приведет к нашей гибели.

— Я знаю, — сказала Девятка. — Но сначала мы прочтем все, что читала Сьюзен. Мы точно поймем, с чем столкнулись. Мы будем действовать разумно. Из-за этого погибла твоя мать, и я бы не хотела повторять ошибки, которые приближают нашу собственную смерть.

Она была права. Конечно, она была права. Но, стоя там, в лесу, и наблюдая, как тени ползут по древнему могильному холму с кремовым пнем на вершине, я мог думать только о покорном выражении лица Бриттани. О том, как она смотрела на меня. Не прося о помощи. Не надеясь на спасение. Просто... принимая.

Между жертвоприношениями прошло семь лет.

Через неделю было летнее солнцестояние.

И, судя по тону Сары, все в Гэллоуз-Хилл уже знали, кого выберут фейри. Девушка, которой дали два дополнительных года жизни просто за то, что она танцевала для фейри. Бриттани будет принесена в жертву.

Вот тебе и «Плетеный человек», который раньше был второстепенным сюжетом. Это дерьмо было настоящим.

И будь я проклят, если это произойдет, хотел Гэллоуз-Хилл, был я рядом, или нет.

Сон не шел.

Была половина первого ночи, а я пялился на потолочную лепнину, которая, наверное, появилась еще до Войны за независимость США, и слушал дыхание Девятки сквозь стены, которые явно были тоньше, чем на фотографиях. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел лицо Бриттани. Это отрешенное выражение. То, как она смотрела на меня, словно уже смирилась со смертью. Летнее солнцестояние. До него осталось несколько дней. Я перевернулся на другой бок. Попробовал еще раз. Неа.

Может, мне стоит связаться с Бенни. Сделка с фейри, заключенная четыреста лет назад, казалась достаточно срочной, чтобы оправдать использование карт. Я вытащила мамину колоду и стала перебирать карты, пока не нашла несколько карт Таро, в том числе «Отшельника». С карты на меня смотрело лицо Бенни с застывшей на нем ухмылкой. Я взял карту в руки. Сосредоточился. Подождал.

Соединение установилось немедленно, и было неправильным. Прерывистым, почти как с Девяткой. Я чувствовал Бенни на другом конце, но сигнал продолжал прерываться.

— Бенни? Ты меня слышишь?

Ничего. Обрывки звуков. Недослова. Что-то вроде «не могу говорить», «не доверяю» или, возможно, просто помехи. А потом тишина.

Блестяще. Карты все еще под прицелом. Поддержки нет. Только я и проблема с серийными жертвоприношениями в самом жутком городе Массачусетса.

Блестяще.

Я убирал карты, когда мое внимание привлекло какое-то движение за окном. Фигура. Идет по городской площади. В, я посмотрел на будильник, полтретьего ночи. Вот только фигура была какая-то неправильная. Не материальная. Полупрозрачная. Направляется в сторону леса. На моей футболке была приколота брошь в виде лисы, я решил, что она послужит мне предупреждением, если кто-то проникнет в мою комнату, пока я сплю, и она стала холодной. Вот черт. Я уже шел к двери. Джинсы. Куртка. Кроссовки без носков. Волшебные украшения. Ножны с Белой Рукоятью я засунул за пояс, где они, вероятно, были бы бесполезны, если бы они мне действительно понадобились, но, по крайней мере, я чувствовал бы себя немного менее беззащитным.

В гостинице было тихо. Входная дверь была заперта, но на крючке висел ключ, как будто это была деревня, где люди доверяли друг другу. Я вышел сам.

Городская площадь была пуста. Но теперь я отчетливо видел фигуру.

Это, должно быть, призрак. Они были подростками, возможно, шестнадцати-семнадцати лет, когда погибли. Джинсы, застиранные кислотой, джемпер безразмерного размера, кроссовки восьмидесятых годов выпуска. Они направились к опушке леса, не оглядываясь.