— Шота-то не очень их боги любят…
— С чьевье ты фсьяль? — поправляя упругую грудь под горностаевой накидкой, удивилась Амалия.
— Да они вон как счас мерзнут — осень только-только намечается, а што зимой делать будут? — недовольно покачал головой князь и натужно высморкался, проклиная про себя туманную сырость со стороны Днепра.
— Спрьяшивай… — меланхолично посоветовала Амалия.
— Ты… — указал пальцем Владимир на мусульманина. — Чем твой бог хорош?
— Один Аллах и пророк его Мухаммад! — затоптался на месте непривычный к утреннему холоду славянского ещё пока лета мусульманин.
— Че, других богов накладно иметь? — удивление князя вызвало слегка заметную настороженность у Амалии.
— А зачем они нужны? Хочешь ли ты, князь, сидеть один, как сидишь, или сядешь, а рядом будут орать и тебя перебивать другие — равные тебе князья? — развел руками мусульманин.
— Да я их удавлю… А с девками у вас как? — пригнувшись, чтобы взглянуть поближе в глаза посланника своей веры, спросил Владимир.
— Аллах не против, если у тебя будет четыре жены… — показал на пальцах имам.
— Погоди, всего… всего четыре девки? — вытащив руку из-под шубы и загнув большой палец, с недоумением посмотрел на посланца Аллаха Владимир и явным недовольством взглянул на остальные растопыренные пальцы.
— Княже, — дробя от холода звуки зубами, ответил имам, — так если тебе разонравятся эти четыре женщины, — г-г-говоришь и-им трижды «талак, талак, талак» и-и… всё. Т-ты свободен! Б-бери с-себе ещё четыре женщины. И так много, много раз. А ещё ты можешь взять наложниц и временных жён. Ско-о-о-лько хочешь.
— Слушай, Амалия, а мне ислам нравится! — с восторгом на лице хлопнув ладонью по своей коленке, повернулся к женщине Владимир.
— Мы иещьё не слышальи дьругих! — ответила Амалия и, закусив губу, и с лёгкой обидой на лице отвернулась от Владимира.
— Согласен, — подмигнув имаму, прошептал ей на ухо Владимир. — Кто следующий?
— Я, княже, кхы-кхы… — как можно более вкрадчиво отозвался раввин, обладавший невероятным слухом.
— Ну, а у вас как по бабам? — обвалился в его сторону Владимир, поудобней устраиваясь на ворохе меха.
— Не сложно… Было бы желание… — раввин выглядел бодрее имама, а его раскрасневшаяся рожа на таком ветру подсказывает автору, что тут дело не обошлось, без хлебного вина.
— Ты отвечай прямо! — гаркнул Владимир, оглянувшись на непонятно чем обиженную Амалию.
— Княже, мы род ведем по бабам! У нас нет отцовства, а значит, мужик ни за что не отвечает… — с видом заговорщика стал излагать раввин. — Во всём виновата баба и шито-крыто! Пущай попробует шо-нибудь доказать! Вай ме, причём мы тут, мы — мужики? Вообще-то мы мимо проходили, и чьи это дети, и причём тута наше наследство? У женщин власть — они и виноваты…
— Слушай, а у иудеев то ж… Молодца! — призадумавшись вначале, встрепенулся при последних словах раввина Владимир. — Ишь, как разумно для мужиков! А ты чем порадуешь? — ткнул он пальцем в сторону католика.
— О, великий конунг… — с постной рожей сложив руки на груди, обратился к князю католик.
— Кто-кто? — заинтересовался Владимир.
— Ти, кньяжье, — сжала руку Владимира Амалия, — етьо по-ихняму…
— А-а, ну, продолжай… — смилостивился князь.
— Наш бог не такой, как у этих проходимцев… — простер руку в сторону соперников католик. — Наш бог знает, что такое правосудие.
— Чё — чё он знает? — сморщился от удивления Владимир.
— Правьий судь… — подсказала ему Амалия, налегая всем телом на полулежащего Владимира.
— Ну-ну, продолжай, — нахмурился Владимир, — чё эт я не знаю про правый суд? Продолжай…
— Мы знаем, как отделить грешников от простых людей… — продолжил католик. — Мы берём людей и испытываем их на приверженность к нашей вере…
— Так-так, продолжай, — заинтересовался Владимир.
— Мы берём человека и проводим испытания: жарим его на костре, подвешиваем на дыбе, бьём палками по всем чувствительным местам, поим солёной водой… — как бы дирижируя невидимым оркестром, размахался руками католик, не упуская из виду Владимира.
— Хватит, хватит… — с брезгливым видом отмахнувшись рукой от докладчика, промолвил Владимир. — Нет, этот хмырь меня учить собрался правосудию. Не-е, он свою жизнь в полушку оценил. Меня, меня — князя киевского — он учить будет правосудию. Эй, дружина, пинками его в обратный путь, в страну непуганых калик прохожих отправьте-ка… Всё, Амалька, надоело…
— Подождьи, давьай правьяславного слушат? — полуобняв князя и ища что-то рукой в промежности Владимира, попросила Амалия.
— Да, давай, мне все их боги уже по нраву, кроме этого, жулика из Рима… — согласился с Амалией Владимир. — Слышь, ты! — ткнул он пальцем теперь уже в православного священника. — Чё, чем сторгуешься? Ась?!
— Богу праведному служу. Богу истинному и единственному. Всё остальное от лукавого, от неправедного, от лицемерия вселенского… — смиренно ответил Владимиру священник и знаками попросил носильщиков приподнять его повыше и поднести носилки поближе к Владимиру. Владимир замер, вглядываясь в священника. На груди у него начищенный, отполированный золотой крест с распятой фигуркой человека переливался всеми цветами радуги от вкрапленных в него самоцветов. Князь облизнулся, встал и безо всякого стеснения подойдя к нему, пощупал ризы и крест:
— Золото?
— Ага… — кивнул священник и, подмигнув князю, слез с носилок.
— Богато поживаете… — почесав подбородок, задумался Владимир.
— Вовья, попросьи их всех штанишки опустить… — неожиданно для уровня такого богословского диспута предложила Амалия.
— Зачем? — Владимир с изумлением уставился на любовницу. — Зачем? — повторил он и оглядел священников.
— Попросьи… — томно вздохнув и нарочито отворачиваясь от священников явно мужского пола, предложила Амалия.
— Ну, ты и бесстыжая… Зачем тебе на чужие хозяйства рот разевать? — криво усмехнулся князь, выжидательно посмотрев на Амалию.
— Княжье, дело в верье, — несколько жеманно поправляя свои волосы, ответила Амалия. — Попросьи… Князь ти ильи не князь?
— Ничего я просить не буду, ещё чего… Прикажу! А ну скидывайте портки! Кому сказал?! — грозно, как только мог, приказал Владимир.
Посланники чужих вероисповеданий послушно на виду у всех приспустили штаны, но как-то стыдливо прикрылись руками.
— А ну руки вверх! Ну и чего я там не видел? — обернулся Владимир к Амалии. Священники воздели руки в небеса. С той поры требование «руки вверх!» стало применяться не только как упражнение из утренней гимнастики.
— Смотьри внимательно. А ви все ближье подойдите… Смотьри, княже на их… — чуть было не захохотала Амали, но вовремя сдержавшись, указала рукой на промежности священников.
— Ие-х, кто ж вас так обкромсал? — брезгливо сощурился Владимир, всмотревшись туда, куда указала Амалия.
— Брадобреи, княже, брадобреи… — закивали разом мусульманин и иудей.
— А тебя почему не тронули? — ткнув пальцем в… (как бы это поскромнее объяснить) в сторону промежности посланника православия, озадачился Владимир. Затем, присмотревшись повнимательней к попу, он недоуменно хмыкнул. Поп явно был навеселе или ему так показалось?
— У правильного человека и Бог, верно, тоже правильный! Цело всё у него, — произнёс князь, пристально глядя в осоловелые глаза священника.
— Прав ты, княже, ой как прав! — весело хлопнул в ладоши поп и чуть было не пустился в пляс. Вот зачем, зачем этим-то, чудакам, зачем так мучить свою плоть? — удивился поп… — Нам-то это совсем ни к чему. А их брадобреи… да ещё топорами и ножами кромсают.
— Брадобреи… меня, князя? Да я им сам головы сбрею с плеч… — возмутился Владимир.
— Володья, смотьри голова… жульика Ромы… — тихо прошептала на ухо Владимиру Амалия.
— А ну шапку долой! — приказал Владимир католику. — Это ящо че? — изумился князь, увидев тонзуру на голове католика.
— Спросьи… — нежно улыбнулась князю Амалия.
— Слышь, жулик, че эт у тебя на башке? — Владимир ткнул пальцем в тонзуру на голове католика и по привычке своего озорства метко плюнул в бритый круг на его голове. С той поры тонзура всем славянам чудилась плевательницей. Ни один славянин почему-то не может удержаться от плевка при её виде.
