— И много у него жён? — недоверчиво спросил подошедший к ним Прокопий.

— Да поболее, чем у этого тирана… — указав крылом на князя, ответил попугай. — Он их расселил в каждой комнате этого термитника.

— Архитектура здесь, конечно, примитивная… — постанывая, согласился Дионисий и замахал руками: — За работу, за работу, время уже, и да поможет нам бог!

В полумраке трапезной Дионисий, ковыляя и морщась от боли, переходил от гостя к гостю, приводя их в чувство. Последним пришел в себя князь. К тому времени были снова зажжены свечи от нещадно дымившего трута. В трапезной было очень тихо. Непривычно тихо для вечерней трапезы.

— Че это было то? — хриплым голосом спросил Владимир, озираясь по сторонам. — Где эт я?

— В трапезной, княже, — смиренно опустив очи к долу, ответил ему Дионисий.

— Видения какие-то… — шумно вздохнул Владимир, снова закатив глаза.

Следом заохали-завздыхали гости, испуганно разглядывая друг друга. В этой неразберихе не хватало, как всегда, только искренности бывалых интриганов. Бояре внутренне напряглись. Но для разоблачения их, как обычно, не хватило ни времени, ни доказательств.

— Хотелось бы узнать, княже, а где ты был вместе со своими гостями? — обратился Дионисий к Владимиру, не упуская из виду остальных пришедших в себя высокородных русичей.

— Диво дивное… — нахмурившись, забормотал с закрытыми глазами Владимир. — Сады какие-то, ручей с родником… голоса… — он вздрогнул и, поведя плечами, уставился на Дионисия. Притихшие было гости загомонили, загалдели, с тревогой вспоминая свои непонятные видения. Владимир выпрямился и застыл, глядя перед собой, пытаясь вспомнить подробности из своего только что пережитого забытья.

— Княже… — заговорил вкрадчивым голосом Дионисий. — Уж не напугало ли что тебя?

— Меня? — удивился Владимир. — Меня напугаешь… Сам кого хошь испугаю. Непонятки просто всё… Как-то… — он развел руками и окинул грозным взглядом Дионисия. — Волшебством занимаешься, пес заморский?

— Да нет, княже, не волшебством. Ты с душой своей знакомство завёл… — невозмутимо ответил грек.

— С чем? С какой такой душой? — скривился Владимир. — Ты мне давай это, без хитростей своих объясни.

— Княже, а чем мёртвый от живого отличается?

— Ну, как чем… — оторопел Владимир. — Ну, мёртвый он это… Ну, дух из него…

— Княже, не просто дух, а душа, — ровным голосом произнёс Дионисий.

— Как так? Если я из кого дух вышибу… — с некоторым сомнением посмотрел Владимир на свой пудовый кулак.

— Княже, душу, душу, княже… — перебил Владимира грек. — Вот есть плоть, тело, а есть — душа-а! — нараспев, заглядывая в глаза князю, сообщил Дионисий. — Разное это, разное. Ты тело свое, плоть свою и кормишь, и поишь, наготу его одеждами скрываешь, а про душу забываешь. Потому что нет у некрещеных души, дух есть, да! А души нет — пока веру не примешь.

— Вон оно как… — откинувшись назад, призадумался Владимир.

— Да, княже, так… Узрел ты сейчас в видениях своих сироту свою неприкаянную — душу свою.

— Подожди, голова у меня пухнет. Думу думать буду… — вздохнул Владимир и сделал знак своим гостям, чтобы те удалились.

Гомон в трапезной стих. Гости засуетились, вставая с мест и направляясь к выходу. У выхода один из бояр запнулся сапогом о порожек, и из его шубы выпали странные бусы синего цвета и непонятная плашка оловянная с оттиском бараньей головы. Боярин очумело стал дёргаться, пытаясь то ли признать свое имущество, то ли наоборот, отказываясь от своего воровства. Тут ещё и следом из рукавов и пазух остальных гостей стали выпадать с шумом и звоном другие не менее странные предметы. Среди уходящих гостей после некоторого изумления и толчеи возникли вопли возмущения:

— Да эт моё! Я в саду энтом вместе с князем подобрал!

— А мне эт сама та ворожея, что за князем шла, на шею повязала!

— А я сам… Сам энти ленточки от веточек с плодами отвязывал!

— Да мне сам князюшка дал за хоробрость мою, когда я в саду энтом русалок от него отгонял!

— А энто при мни было, когда уси побиглы куды очи выпучили, а я как той дурень остався с князюшкой!

Прокопий не возражал, но тем не менее, разглядывая взглядом государственным, гостей не выпускал из трапезной.

— Княже, — обратился к Владимиру Дионисий, — че делать будем?

— Да пущай валят! Правды от них… — махнул рукой Владимир.

— Ну, как скажешь… — вздохнул Дионисий и дал отмашку Прокопию.

Бояре рванули из трапезной, и когда стихли топот, рычание, визг и ругань, присущие любой давке испуганных людей, князь повернулся к Дионисию и приказал:

— К завтрему сготовишь чем похвалялся и… эту… эту птису — забираю. Пошли все вон!

Дионисий, с трудом сдерживая ухмылку, поклонился в пояс и, выпрямившись, знаком указал своим подельникам на выход. Те, беспрестанно кланяясь, подчинились, оставив князя Владимира в государственных раздумьях.

Дионисий сдержал свое слово. Уже на следующей вечере князь с приближенными разинули рты от удивления: вместо привычных котлов по концам столов, из которых челядь прежде чуть ли не руками выгребала груды жареного или вареного мяса в глиняные горшки и ставила на столы перед пирующими гостями, на огромном столе были расставлены большие серебряные блюда с едой, источавшей непривычные, но манящие едоков ароматы. Перед каждым гостем лежало блюдо поменьше, по бокам которого лежала оловянная ложка и острый нож с деревянной отполированной ручкой.

Никогда ещё прежде в своей жизни Владимир так не объедался. Каждое новое блюдо торжественно вносилось челядью после трёхкратного хлопка в ладоши Дионисием. Но великолепное пиршество слегка омрачилось в самом конце, когда Дионисий, стоя у выхода, вытаскивал из-за пазухи очередного прощавшегося боярина серебряную тарелку с ложкой. И каждый раз князь, вздыхая и укоризненно качая головой, грозил пальцем сытому сотрапезнику.

Тем же вечером, выйдя на резное крылечко, князь похлопал рукой по столбу навеса и, схлопотав пару заноз, выругался, закрепив в словаре для потомков очередное матерное слово в адрес плотников. (На то они и предки, чтобы копить и приумножать для нас всякое добро). Мастерству бывшего зодчего при Владимире завидовали даже самые злейшие друзья Киева. Тогда Русь была такой миролюбивой — мама не горюй! (Ну не смогли бы они при всей своей доброте душевно так испохабить настроение князю). Это ж надо было такое налепить, прилепить, залепить, подлепить, путая длину с шириной и высоту с глубиной. Правда, после того, как князь выздоровел от испуга перед творением этого зодчего, пришлось принимать меры: зодчего он подарил послам из далёкой Бухары — Бухара обзавелась глинобитными лабиринтами неописуемого его злорадства, а к себе он принял толковых каменотесов и плотников из Ладоги.

Но так до конца своей жизни Владимир не успел избавиться от этого всего каменно-деревянного безобразия. По плану этого зодчего (а был ли план?) попасть в курятник, к примеру, можно было, только пройдя на втором этаже через опочивальню князя, затем по приставной лестнице спустится на крышу следующего терема (у которого не все стороны совпадали по размерам). И главное, с крыши легче определиться с частями света, чтобы не заплутать. (По себе знаю: в помещении с этим… м-м… сложно…) Проходить надо прямо через ложе князя, на котором по-своему обыкновению князь развлекается с девками.

— Княже, не шуми, мы же по делу! И обратно возвращаться будем через твою опочивальню. И не смей кидаться чем ни попадя — мы ж лукошки с яйцами нести будем, да курей и гусей тебе на обед. А у тебя, княже, губа не дура — вон какая девка у тебя грудастая! Вторая тоже ничего… А это кто там за тобой? Ух, ты! Вот эта красавица, красавица… А откуда взялась? Да ладно, княже, тут все свои!

Затем придётся спуститься в окошко горницы какой-то девки с малым дитем в люльке (жена князя вовсе не по расчёту, а по счёту), войти в один из дворов без выхода за пределы детинца и по запаху… Чёрт, попали мы с тобой, читатель, не туда. Это ж коровник, а нам надо было в курятник. Ах, да, вон он, курятник, под крышей на третьем этаже, в другой стороне. А остальные птичники почему-то внизу… Придётся обратно через опочивальню княжескую возвращаться и искать дорогу в курятник. Всё бы ничего, да зимой больно девки в опочивальне мерзнут из-за походов челяди в курятник и обратно.