Дионисий прошел к ближайшему от него сундуку и, несколько раз помахав руками, провыл очередное заклинание: лихоманка святая, дери-передери, да опэрэсэтэ! Затем он открыл сундук, и из него, оправляя перья, вылез огромный попугай. (Птица неведомая, чудная для русичей!)

— Привет, Вовка! — отряхнувшись, возликовал долгожданной свободе попугай.

— Пыр… пыры… п-первет, — трясясь от царственного озноба, с трудом выдавил из себя Владимир. Лицо его посерело и покрылось капельками пота.

— Клиент? — спросил попугай Дионисия, почесав когтем клюв.

— Князь… — смущенно пробормотал Дионисий, исподтишка озираясь по сторонам.

— Мотать не перемотать! — гаркнул попугай.

— Оно… речь разумеет… нашу? — трясущимися пальцами тыкая в сторону птицы, просипел Владимир.

— На всё воля божья. Вот ты, княже, только байки слушаешь от своих волхвов про чудеса, говорящих духов лесов, болот, рек… А вот тебе чудо от нашего, истинного Господа! Видал? — выпятил грудь Дионисий и взмахнул рукой в сторону попугая.

— Так-так, у клиента вид болезный. Поносом пахнет… — поддержал важную беседу попугай, мелкими шажками осваивая помост на котором стоял княжеский стол.

— О чём это оно? — вытирая испарину со лба, испуганно спросил Владимир.

— Предупреждает… о напасти в штанах… — потупив взор, объяснил Дионисий. — Ты как, княже?

— А че предупреждать? Хорошо хоть не обосрался… — сокрушённо вздохнул князь, запустив руку в свои штаны. — Слышь, плут, отдай птису! Скоко стоит?

— Не могу… — сокрушенно вздохнул Дионисий.

— Как? — вспылил князь. — Перечить воле моей?

— Да не о том ты, князь. Воле я твоей не перечу. Просто не продаётся эта птица — вольная она! Захочет — останется с тобой, не захочет — не обессудь. Это человека можно купить, продать. А этого филосо…

— Зашибу! — заскрипел зубами князь, хватаясь рукой за горло Дионисия.

— Князь, помилуй, договаривайся с ним сам… — прохрипел Дионисий, пытаясь освободиться от объятий Владимира.

— Так скажи ему, что, мол, по-хорошему надо… — зашипел на ухо Дионисия Владимир, ещё сильнее сжимая пальцы на шее Дионисия.

— Сам… только сам… — теряя уже сознание, просипел Дионисий.

— Да ну тебя… — возмутился князь и, отбросив от себя Дионисия, подошел к попугаю.

— Красавчик, — согласилась птица, повернув голову набок и осматривая снизу Владимира.

— Слухай, птиса, будешь у меня… — замялся князь, пытаясь определить судьбу для своего приобретения. — Будешь, будешь у меня… гусляром! Вот…

— Гусляр? — призадумался попугай. — Ну и должность. Сумею ли, справлюсь ли?

— Да вон на гуслях будешь мне брякать про чудеса заморские… — раскинув руки и ноги, как будто собираясь пустится в пляс, объяснил Владимир.

— Я, конечно… — набивая себе цену, попугай остановился и продолжил: — Понимаю тебя, понимаю… Но должность мне незнакомая…

— Да че там… по струнам — бряк-бряк. Невелика премудрость. И болтай, ори, сколько влезет — голос у тебя получше наших певцов будет, — торопливо объяснил попугаю его обязанности князь, искоса поглядывая в сторону Дионисия. Тот стоял в ожидании каких-нибудь указаний от князя. Владимир махнул рукой в сторону пирующих и прижал к ноге попугая. По этому знаку гости разом осушили чарки и кубки и, переглядываясь, загомонили, требуя продолжения. Повторили. Затем добавили. В руках Дионисия непонятно как появился серебряный шарик на тончайшей цепочке. Дионисий подходил к каждому перепуганному русичу, внимательно заглядывал ему в глаза и что-то шептал. Маятник при этом начинал равномерно, медленно раскачиваться перед глазами впадавшего в сонное оцепенение человека. Не избежал этого и князь. Пока общество витало в своих разнообразных видениях, Прокопий по знаку своего хозяина выпроводил остальную челядь, запер за ними дверь и выжидательно посмотрел на него. Свечи погасли, накрывшись дымным полусумраком.

— Нам надо подготовить их к пробуждению. У тебя всё готово? — тихо сказал Дионисий, оглядывая остолбеневших гостей.

— Да, хозяин. Два мешка хлама. Мусор… — заулыбался Прокопий.

— Никто не заметил? — зло покосился на улыбающегося помощника Дионисий.

— У меня слепок ключа имеется, — показал Прокопий связку ключей, перестав улыбаться, и пояснил: — Успел сделать после утренней уборки, когда все были при делах, я, думаю, что никто не заметил.

— При каких делах были? — язвительно усмехнулся Дионисий.

— Обычных, хозяин… — пожал плечами Прокопий. — Мутко пороли за воровство, у Серко тиун чуть ухо не выдрал за обжорство, а Клячко за тупость тоже лично сам тиун с утра пораньше отправил в кузницу, где он лбом помогал кузнецу гвозди заколачивать в копыта лошадей. Как лошади кончились, так его и прислали в помощь на уборку… — отчитался Прокопий и снова пожал плечами.

— А что со лбом? — еле слышно хмыкнул Дионисий, стирая улыбку со своего лица ладонью.

— Надо его брать к нам… Лоб даже не вспух… — изобразив удивление на лице, сообщил Прокопий.

— Чудеса… — уже не стесняясь улыбки, покачал головой Дионисий.

— Он нам разве пригодится? — заглядывая в глаза хозяину, поинтересовался Прокопий, — с таким здоровьем и с такой безмерной глупостью?

— Ничего, скоро у них все такие в князьях ходить будут. Надо ему помочь возвыситься, — посмотрев в сторону храпящего князя, решил Дионисий.

— Ему или Клячко? — не промолчал Прокопий, смотря на человека, который решил, что он вправе возвышать земных владык.

— Да этот уже князь… Ну, а там… Конечно, Клячко, — развел руками Дионисий.

— Да он туп невероятно, — растерялся Прокопий, взглянув на Дионисия.

— Ну, это сейчас в глаза бросается, а станет воеводой или, быть может, князем — подданные признают в нём и ум, и прочие добродетели… — монотонно, как бы читая чужие мысли, ответил Дионисий и скривил губы. — Это суть власти.

— Да, когда чернь тупа, это невыносимо бесит, а когда власть тупа, то это радует и веселит подданных, — согласился Прокопий и почесал себя за ухом.

— Прокопий, тебе, кажется, язык снова мешает спокойно жить… — со зловещим тоном, не обещающим ничего хорошего слуге, выразился Дионисий.

Прокопий вздрогнул и, исподлобья взглянув на хозяина, прошел к сундуку, разукрашенному византийскими орнаментами, стоявшему позади княжеского стола. Из него он извлек два мешка и быстро развязал один из них.

— Так, что у нас тут? — подошел к нему Дионисий.

— Мишура всякая, говорю же — мусор… — равнодушно ответил Прокопий, перебирая содержимое сундука.

— Не скажи. Это для нас мишура, а для этих варваров… Подороже будут их оберегов. Давай, разноси, — поторопил сообщника Дионисий, похлопав Прокопия по плечу.

— Да куда это всё? — держа в руках смятую мишуру из ленточек, шнурков и прочей бижутерии, сказал Прокопий и ехидно улыбнулся.

— Ну, смотри по размеру — кому за пазуху, кому в рукава. Торопись, мне ещё надо успеть посетить их видения и разбудить их вовремя, чтобы на всю жизнь память об этом сохранить, — Дионисий не зря торопил сообщника: уж больно легко славяне преодолевали испытания магией и алхимией в отличие от изнуренных роскошной жизнью византийских вояк и вельмож. Здоровые желудки и пустые головы славян до сих пор стойко переносят любые набеги здравомыслия. Дионисий вовремя обратил внимание на сдавленный клекот, доносившийся со стороны князя. Он подошел к спящему Владимиру и осторожно освободил попугая, зажатого рукой князя.

— Я думал уже, что дождусь тебя только в раю… — прохрипела птица и часто-часто затрясла головой, чтобы прочистить горло.

— Ну, упустил тебя из виду… — усмехнулся Дионисий. — Ну, извини…

— Хорош напарничек, — возмутился попугай, вздернув шлем из перьев на голове.

— Хватит, Теодор, хватит! Лучше скажи, что с домовым делать? Он с князем дружбу водит. Где он сейчас? — нетерпеливо топнув ногой, тут же взвыл Дионисий. — Кто… Кто этот гвоздь… греческую вашу маму… забил задом наперед?

— С Игилкой? Так я там ему свару с его жёнами затеял, гоняют его там мокрыми тряпками по всем углам. Не до нас ему. А гвоздь… — попугай подошел к Дионисию, осмотрел его ногу и вынес вердикт: — Игил, вот сволочь! А я-то думал, что он столяром подрабатывает… Помог ему ещё ящик с инструментами донести…