— Так вот и незачем. Он от свекрови остался. Свекровь его берегла, каждую Пасху доставала, а мне-то куда. Я из него не пью. Я из него боюсь, если честно.

Я держал в руках чашку с золотой каймой и кобальтовой сеткой и производил в уме два расчёта одновременно.

Первый: у меня в лавке такой сервиз в комплекте, с этим клеймом, в этой сохранности уйдёт тысяч за триста. Может, за триста пятьдесят, если найти правильного человека и подождать.

Второй расчёт был про Валентину Егоровну. Я мог дать ей десятку, и она была бы счастлива, потому что искренне решила бы, что обманула меня: сервиз-то битый и вообще посуда.

Я дал двести.

Она сначала не поняла. Потом села. Потом сказала, что это очень много, что она столько не возьмёт, что я, наверное, перепутал.

— Не перепутал, — сказал я. — Он клеймёный. За такие в Москве в комиссионном берут.

— Ой, Витя, да зачем же вы мне тогда говорите.

Вот эту фразу я потом вспоминал часто.

Она не спросила «а сколько же он стоит на самом деле». Она удивилась, что я вообще ей сказал.

Двести рублей это, по местным меркам, две зарплаты медсестры. Валентина Егоровна плакать не стала, но ушла в дом и вернулась с банкой варенья, и отказаться было нельзя.

Правило номер один: не обманываю тех, кто беднее. В тот день я его не нарушил, и это единственное, чем в той истории могу гордиться. Хотя обманул её всё равно, просто не деньгами.

Остаток дня я потратил в райцентре.

В комиссионном на витрине лежал «Зенит-Е», почти новый, в футляре, с паспортом. Сорок пять рублей.

Я его не взял, и продавщица посмотрела на меня с недоумением, потому что «Зенит» в семьдесят девятом вещь, за которой стоят в очереди.

А я знал то, чего не знала она. Этих аппаратов сделают миллионы. Через сорок пять лет ими будут забиты все антресоли страны, и на любой барахолке за такой дадут тысячу, если возьмут вообще.

Взял я то, что стояло рядом и никому не было нужно: «Ленинград», дальномерный, с пружинным взводом, снятый с производства одиннадцать лет назад. Сбоку царапина, футляр потёртый. Шестьдесят рублей, и хозяин ещё торговался, потому что аппарат считался устаревшим.

Их сделали мало, и через сорок пять лет за такой будут драться коллекционеры по обе стороны границы. Ещё взял «Ракету» в позолоченном корпусе за двадцать восемь. Взял восемь пластинок фирмы «Мелодия», из них три оказались потом ерундой, а пять хорошими.

В «Культтоварах» купил ёлочные игрушки. В июле. Продавщица посмотрела на меня как на слабоумного, но продала, потому что план есть план, а игрушки лежали с прошлого года. Стеклянные, на прищепках, в коробках по шесть штук. Взял всё, что было: четыре коробки, по два двадцать коробка.

К вечеру я обошёл в райцентре всё, что там было, и понял, что у меня беда: оставалось триста семьдесят рублей, и деть их было некуда.

Это звучит по-идиотски, я знаю. Я и сам так думал, пока стоял посреди универмага и смотрел на прилавки.

Прилавки были не пустые. На них лежало довольно много всего: эмалированные тазы, ситец в цветочек, настольные лампы на гнутой ноге, ботинки сорок пятого размера в количестве, наводящем на мысль о чьей-то ошибке, керогазы. Продавщица в синем халате читала книгу и на меня не смотрела.

Всё это было ничем. Хлам, который здесь стоит копейки и через сорок пять лет не будет стоить ничего, потому что его выпускали миллионами и он никому не понадобится ни через год, ни через полвека. Я обошёл два этажа и не нашёл ни одной вещи, которую стоило бы нести через лаз.

А то, что нужно мне, на прилавках не лежит. Оно уходит из-под прилавка, по знакомству, по записи, по блату, и чтобы до него добраться, нужно быть тут своим. У меня же не было ни знакомых, ни записи, ни блата, у меня были только деньги, а деньги в этой стране, как выяснилось, стоят меньше всего остального.

Я стоял с тремя сотнями в кармане в стране тотального дефицита и не мог ничего купить. Из универмага я вышел с двумя мотками бельевой верёвки, потому что не хотелось выходить с пустыми руками.

Оставшиеся сорок рублей я всё-таки пристроил: отдал двадцать пять Нине Фёдоровне за постой и обеды, чем вызвал скандал и был вынужден снизить до десяти. Триста семьдесят завернул в тряпку и сунул под половицу в дедовой бане, потому что таскать их с собой было глупо, а везти домой бессмысленно.

Тогда я думал, что это временное неудобство, и ошибался: неудобство оказалось устройством всей моей новой работы.

Обратно я шёл в темноте, с рюкзаком, купленным в спортивных товарах за девять рублей, и сервизом, обёрнутым в тряпьё, которое сам же и купил утром за рубль двадцать.

Дальше была работа, которую я потом проделывал сорок раз и каждый раз одинаково. Сначала рюкзак. Он идёт первым, толчком, на вытянутых руках, и на повороте его надо развернуть боком, иначе встаёт намертво, а тянуть назад в лазе нельзя: лямки цепляются за корень. Потом сервиз, двадцать восемь предметов, переложенных тряпьём, в две ходки по четырнадцать, ползком, на локтях, посуда на груди. Локти я к тридцатому разу стёр до мяса и стал подкладывать войлок.

Фонарь в зубах не годится: слюна, темп дыхания, через три минуты руки трясутся. Фонарь надо ставить на землю в начале лаза, светом вдоль, и ползти на пятно. Последние два метра идут вслепую, потому что своя же спина закрывает свет, и эти два метра я всякий раз считал по памяти.

Между заходами полагается минуту сидеть у поворота и не шевелиться. Не для отдыха. Просто в этом месте лаз издаёт звук, которого не должно быть: тихий, ровный, вроде сквозняка в печной трубе. Я так и не понял, откуда он берётся, и приучил себя его слушать.

Пока он ровный, всё в порядке.

В ту ночь я слушал его четыре раза и уложился в час двадцать. Локти стёр в первый же заход.

Дальше пошло быстро и скучно, как всегда бывает, когда наконец начинает получаться. Сервиз ушёл за двести девяносто. Не Соломину, Соломин фарфором такого рода не занимается, а через человека, который берёт на аукцион, и там уже не мои проблемы.

«Ленинград» ушёл за двадцать шесть тысяч. «Ракета» за семь. Пластинки по-разному, всего за сорок с небольшим. Ёлочные игрушки в коробках, нетронутые, с фабричными вкладышами за тридцать восемь.

Итого за круг длиной в двенадцать дней: вложено три с половиной тысячи, получено около четырёхсот.

Я сидел с этими цифрами и первый раз в жизни не понимал, что мне с собой делать. Дело было даже не в сумме, а в том, что круг замкнулся.

Товар отсюда стал деньгами там. Деньги там стали товаром там. Товар там стал деньгами здесь. И у меня в руках оказались деньги здесь, то есть я вернулся ровно в ту точку, откуда вышел, только точка была выше.

Это уже не находка. Это машина.

Три дня я ходил дурак дураком, и это было заметно всем, кроме меня. Умножал в машине, в очереди, в душе и, кажется, во сне. Круг занимает двенадцать дней. В году их выходит тридцать. Умножаем, умножаем ещё раз, потому что оборот растёт, и получаются цифры, от которых становится смешно.

Я купил себе часы, которые не собирался покупать. Съездил посмотреть квартиру на Пресне, вообще не имея намерения её брать, просто чтобы посмотреть, и меня водили по комнатам, и я кивал.

Я позвонил бывшей жене и предложил денег на что-нибудь. Она спросила, что случилось, потом спросила, не пил ли я, потом сказала, что перезвонит. Не перезвонила.

И я поднял зарплату Стасу, что, если разбираться, было хуже всего.

— Витя, — сказал Стас, глядя на перевод. — Это что?

— Это зарплата.

— Это в два раза больше зарплаты.

— Значит, это две зарплаты.

Он постоял с телефоном в руке.

Я знал, что он сейчас спросит. Он должен был спросить: откуда деньги. Он видел, что я мотаюсь на дачу через день. Он видел игрушки, которые я мочил на батарее. Он видел, что я перестал торговаться и что в лавку пошёл товар, которого не бывает.

Он должен был спросить, и я даже приготовил ответ, довольно неубедительный.