Нина Фёдоровна, слышавшая часть разговора из кухни, вышла на крыльцо с полотенцем в руках и добавила, без всякой задней мысли, просто поддерживая беседу:

— Он тогда ещё два месяца спорил со мной, какую сторону делать парной, а какую предбанником. Я говорила — парную к забору, там теплее держится. Он настоял по-своему, сказал, интуиция. Мужская интуиция, представляешь.

— И как, оказался прав?

— Оказался, — призналась она с неохотой. — Парная теплее держит именно так, как он сделал. Я потом десять лет это ему припоминала, а он только посмеивался.

Я слушал этот разговор и пытался нащупать в нём хоть что-то, выходящее за рамки обычного семейного спора про расположение комнат, и не находил ничего: обычная упрямая мужская интуиция, которая один раз оказалась права, и больше ничего.

На следующий день я попробовал зайти с другой стороны и отправился к Кузьмичу: тот принимал тряпьё с семьдесят седьмого, но в районе жил давно, и мог помнить что-то про те годы, когда дед только обустраивался.

— Дед мой баню в семьдесят пятом строил, — сказал я, как бы между делом, пока Кузьмич взвешивал очередной мешок. — Не помните, кто ему помогал? Один строил или с кем-то?

— С Валентином строил, с Мишиным, он тогда молодой совсем был, — сказал Кузьмич, не отрываясь от весов. — Два лета положили, не меньше. Я сам как-то заходил, помогал кирпич подтаскивать, не помню уже точно когда.

— А что за человек был дед тогда? Каким его молодым помните?

Кузьмич наконец поднял глаза от весов и посмотрел на меня с тем особым прищуром, каким смотрят люди, которых просят вспомнить что-то давнее и личное, а не просто факт.

— Весёлый был, — сказал он после паузы. — Не то что сейчас, хотя и сейчас, бывает, пошутит. А тогда — ещё молодой, с Ниной тогда недавно сошлись, счастливый такой, знаешь, как бывает у молодых, когда весь мир кажется только что начавшимся. Работал быстро, спорить любил, но не зло, а так, для удовольствия. Хороший был мужик. И сейчас хороший, не подумай, просто другой уже, старше.

— А печальным его видели когда-нибудь в те годы? Словно что-то его тревожило?

Кузьмич задумался всерьёз, будто я спросил что-то, требующее настоящего усилия памяти.

— Было раз, — сказал он наконец. — Осенью, кажется, в том же семьдесят пятом, вскоре после того, как баню достроили. Сидел у себя на крыльце один, курил долго, не заходил в дом, хотя Нина звала несколько раз. Я спросил, всё ли ладно, он сказал — ладно, просто задумался. Я не стал лезть. У каждого бывают такие вечера, Виктор, не всегда это что-то значит.

Эта деталь засела во мне глубже, чем мне хотелось бы признавать: дед, только что достроивший баню, сидящий один на крыльце, задумчивый настолько, что не заходит даже на зов жены. Это могло быть что угодно: усталость от работы, обычная осенняя хандра, да мало ли что бывает с человеком после тяжёлого лета. Но могло быть и чем-то другим, и я, как ни старался, не мог заставить себя полностью отбросить эту вторую возможность.

Оставался ещё один человек, который мог что-то знать про тот осенний вечер: тот самый Валентин Мишин, с которым я разговаривал по телефону в настоящем, тот самый, что соболезновал у последнего поворота в ноябре. Мне стало любопытно настолько, что я решил использовать единственный доступный мне способ узнать больше: написать ему письмо через Кузьмича, под предлогом, что родственник из Москвы интересуется историей дома, и подождать ответа несколько дней, параллельно продолжая расспрашивать деда уже не в лоб, а исподволь, за обычными разговорами.

— А кирпич откуда брали? — спросил я однажды, когда мы с дедом перебирали инструмент в сарае.

— С разборки в Талдоме, там старую казарму сносили. — Дед усмехнулся. — Хороший кирпич был, дореволюционный ещё, не чета теперешнему. Я тогда три ходки на грузовике сделал, пока другие не разобрали.

— А известь, раствор — сам замешивал?

— Сам, а кто ж ещё. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты чего, Виктор, экзамен мне устраиваешь? Строить собрался чего, спрашивай прямо, не крути.

— Да нет, — сказал я, чувствуя, что подбираюсь слишком близко и слишком неуклюже. — Просто интересно стало, как раньше строили. Основательно.

— Основательно, — согласился дед, но взгляд у него остался чуть настороженным ещё долго после этого разговора, и я понял, что дальше спрашивать в лоб станет только хуже: он не дурак, и пять случайных вопросов подряд про одну и ту же баню — это уже не случайность, а допрос.

Неделя ожидания далась мне тяжелее, чем следовало бы ждать ради ответа на вопрос про расположение ниши в стене. Я поймал себя на том, что каждый раз, спускаясь вниз, первым делом смотрел на дедово лицо, выискивая в нём что-то: вину, знание, намёк, чего там заведомо не могло быть, если он действительно не знал ничего, а если знал и научился прятать это тридцать лет, то и подавно не выдал бы себя одним случайным взглядом.

Ответ от Мишина пришёл через неделю, коротким письмом, которое Кузьмич передал мне лично, явно сгорая от любопытства, зачем московскому родственнику сдалась история чужой бани.

Мишин писал, что строили вдвоём, что дед работал аккуратно, но без спешки, и что никаких секретов в этом строительстве не было, кроме одного: дед настоял, чтобы в бане сделали нишу в стене, якобы для хранения инструмента, и сам, своими руками, выложил её так тщательно, как не выкладывал остальную кладку: ровно, по уровню, словно готовил что-то важное, а не место для молотков.

Я читал эти строчки и чувствовал, как у меня холодеет внутри: вот оно, подумал я, вот доказательство. И тут же одёрнул себя, потому что подумал о том же, о чём думал уже не раз за последний год: ниша для инструмента в бане самая обычная вещь на свете, и аккуратность, с которой её выкладывают, ничего не доказывает, кроме того, что дед был аккуратным человеком в принципе, что я и так знал про него с детства.

Я решил рискнуть и спросить прямо: не про люк, конечно, но достаточно близко к краю, чтобы понять хоть что-то по реакции.

— Дед, а если бы ты узнал что-то важное про будущее — своё, не чьё-нибудь, — ты бы что сделал? Рассказал бы кому?

Дед посмотрел на меня долго, и я приготовился к чему угодно, кроме того, что произошло на самом деле: он рассмеялся, искренне, с хрипотцой, которая появлялась у него, только когда он смеялся по-настоящему, а не из вежливости.

— Ты у меня философ, Виктор, весь в отца, царствие ему небесное. — Он вытер глаза. — Какое будущее, о чём ты? Я о прошлой неделе не всегда вспомню, какое мне будущее знать.

— Я серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно отвечаю, — сказал он, уже без смеха. — Будущее, Виктор, штука такая: узнаёшь его ровно с той скоростью, с какой оно само тебя настигает, ни раньше ни позже, и слава богу, потому что человек, который заранее знает, что будет, — это не человек уже, а сторож при собственной жизни. Я так не хочу. Я лучше буду баню по старинке строить и про завтрашний дождь гадать по облакам, чем знать наперёд всё и сидеть, как на иголках.

— А ты бы хотел знать? — спросил он вдруг, развернув вопрос в мою сторону. — Про своё будущее. Если бы кто-то предложил рассказать всё заранее, взял бы?

Вопрос ударил меня под дых сильнее, чем он, наверное, рассчитывал, потому что я-то как раз уже знал: не всё, но достаточно, чтобы ответ дался мне не так легко, как должен был даться человеку, для которого это чисто гипотетический разговор.

— Не знаю, — сказал я честно. — Наверное, нет. Хотя иногда кажется, что было бы проще.

— Проще, да не лучше, — сказал дед, кивая, точно получил ровно тот ответ, какой ожидал. — Я тебе вот что скажу, Виктор. Я в жизни один раз крепко ошибся, по молодости, и с тех пор для меня это правило железное: не знать — не значит быть дураком. Знать раньше времени — вот это настоящая глупость, потому что знание без возможности что-то изменить — это просто лишний груз, который таскаешь с собой и который ничего, кроме как давить, не умеет.