Эти слова остались во мне на весь оставшийся вечер тяжелее, чем всё, что сказал Резник, — потому что Резник хотя бы был врагом, с понятной, пусть и пугающей логикой, а Кузьмич был другом, и друг говорил мне, что дружественных выходов из этой ситуации, возможно, не существует вовсе.

Я не ответил, потому что ответить было нечего, а слова Кузьмича засели во мне глубже, чем любая статистика Резника про полторы дюжины отказавших.

В Талдом я поехал на следующий день не по делу, а потому что оставаться на месте было невыносимо — мне нужно было думать, а думать я всегда лучше умел в движении, среди чужих незнакомых лиц, где никто не спрашивает, что случилось.

Городская библиотека стояла на углу улицы Кооперативной, в двухэтажном доме с облупившейся штукатуркой, и я зашёл туда не за книгами — просто увидел вывеску и вспомнил, что дед как-то упоминал, что там держат подшивки старых газет, а мне вдруг отчаянно захотелось прочитать что-нибудь про восемьдесят восьмую статью, хоть какой-то реальный случай, чтобы понять, с чем я имею дело не по слухам Эдуарда, а по фактам.

За стойкой сидела девушка, лет двадцати трёх, в вязаной кофте поверх форменного синего халата, который она явно носила без особого уважения к форме — верхняя пуговица была расстёгнута, а рукава закатаны: видно, только что разбирала что-то пыльное.

— Вам чего? — спросила она, не поднимая головы от карточек, которые раскладывала по алфавиту.

— Подшивки старых газет у вас есть?

— За какой год?

— Последние лет пять-семь.

Она подняла голову, и я увидел, что глаза у неё серые, с каким-то зеленоватым отливом, и смотрела она на меня с тем особым прищуром, каким смотрят люди, привыкшие к однообразным просьбам и удивлённые, когда просят что-то другое.

— Это на что вам вдруг? У нас обычно за такими вещами студенты приходят, рефераты писать, а у вас вид не студенческий.

— Любопытно стало, — сказал я. — Про уголовные дела. Валютные.

Она отложила карточки и посмотрела на меня уже иначе — не с прищуром, а с настоящим интересом, как смотрят, когда неожиданно услышали пароль.

— Про валютные у нас в открытом доступе почти ничего, это вам не повезло. Газеты пишут про урожаи и про соцсоревнование, а не про такое. Разве что в центральной прессе иногда мелькает, когда уже суд был и приговор объявили, для острастки.

— А если поискать конкретно?

— Могу поднять подшивку «Известий» за последние года три, там пару раз проскакивало. — Она посмотрела на меня внимательнее. — А вы простой любопытствующий или у вас личный интерес?

Вопрос был задан легко, почти шутя, но что-то в её взгляде подсказывало, что ответ она ждёт настоящий, а не вежливую отговорку.

— Скажем так, — сказал я, — я недавно узнал, что мир устроен серьёзнее, чем мне казалось, и хочу понять, насколько.

— Загадочно, — сказала она, и в уголках губ у неё дрогнула улыбка. — Меня Лена зовут, если что. Соколова. На случай, если вам понадобится подшивка ещё раз, буду знать, кому выдавать.

— Виктор.

— Знаю, — сказала она неожиданно. — То есть не знала, а теперь знаю, что вы Виктор. Просто у нас городок маленький, про вас уже разговоры ходят — племянник Петра Ильича, тот, что тряпьё по деревням берёт и вроде как честный. Мне бабка рассказывала, она у вас что-то продавала весной.

Я почувствовал, как что-то внутри одновременно сжалось и расслабилось. Сжалось, потому что напоминание о том, насколько я уже заметен в этом районе, ударило по тому же нерву, что разговор с Резником накануне. Расслабилось, потому что меня узнавали не с подозрением, а с простым человеческим любопытством — давно забытым чувством, без всякой задней мысли.

— Честный — это громко сказано, — ответил я. — Скорее аккуратный.

— Это ещё лучше, — сказала Лена. — Честные обычно скучные. Пойдёмте, покажу вам подшивку, только учтите, у нас после шести читальный зал закрывается, и мне тогда придётся вас выгонять, невзирая на личности.

Она провела меня в маленький зал с двумя длинными столами и шкафами вдоль стен, набитыми переплетёнными в картон годовыми комплектами газет, и минут двадцать помогала мне искать нужные номера, комментируя по ходу дела то одну, то другую заметку: не потому что это было нужно для дела, а потому что ей, кажется, просто нравилось разговаривать, а собеседников в её работе, судя по всему, было немного.

— А вот смотрите, — сказала она, отрывая взгляд от подшивки, которую листала параллельно со мной. — Тут вроде тоже про валюту, только непонятно какую: как в семьдесят шестом накрыли какую-то группу, человек десять. Пишут настолько скупо, что я даже не возьмусь сказать, золото там было или просто спекуляция обычная. Заканчивается стандартной фразой про «меру наказания», а что за мера — поди пойми. Я не специалист, Виктор, я библиотекарь, я эти заметки первый раз в жизни вообще читаю внимательно.

Я взял у неё газету и стал читать, и руки у меня слегка дрожали, хотя постороннему это, наверное, было незаметно.

— Вам не по себе стало, — сказала Лена, наблюдая за мной с той же прямотой, с какой задавала все свои вопросы. — Что, у вас правда личный интерес?

Врать ей не хотелось. Не потому что я вдруг решил, что ей можно доверять всё, а потому что за последний год я столько врал людям, которые этого не заслуживали, что вранье женщине, которая просто помогает мне искать газеты, показалось особенно паршивым способом начинать что бы то ни было.

— Есть человек, который предлагает мне вести дела через него, — сказал я, тщательно подбирая слова так, чтобы не сказать ничего, что могло бы её напугать или, того хуже, впутать. — А теперь выясняется, что за этим человеком стоят люди серьёзнее, чем я думал. Вот и любопытствую, насколько серьёзнее.

— Судя по вашему лицу, — сказала Лена, — гораздо серьёзнее, чем вам хотелось бы.

— Похоже на то.

Она помолчала, аккуратно закрывая подшивку, и посмотрела на меня так, что я почувствовал не любопытство с её стороны, а что-то похожее на настоящую заботу: необъяснимую, ничем пока не заслуженную, но от этого не менее реальную.

— Знаете что, Виктор, — сказала она. — Приходите ещё. Не обязательно за газетами. У меня тут после шести бывает скучно, а истории про честных тряпичников, за которыми охотятся серьёзные люди, я слышу нечасто.

— Приду, — сказал я, и в этот момент это было, кажется, единственное обещание за последние полгода, которое я дал совершенно не думая о последствиях.

Уже у выхода она меня окликнула.

— Виктор.

— Да?

— А фамилия у него какая, у этого вашего человека? Который вас в дела втягивает?

— Зачем вам?

— Просто у нас с бабкой родня по всему району, — сказала она, пожимая плечами с деланным равнодушием, которое давалось ей, судя по всему, хуже, чем она думала. — Мало ли, вдруг я про него что-то слышала краем уха. Городок маленький, я вам уже говорила.

— Резник, — сказал я, наблюдая за её лицом внимательнее, чем следовало бы человеку, который только что познакомился.

Лицо у неё не изменилось так резко, как у Эдуарда в тот раз на платформе, но что-то в глазах на мгновение мелькнуло — она явно пыталась вспомнить, откуда ей знакомо это имя, и не до конца была уверена, что вспомнила правильно.

— Слышала разок, краем уха, — сказала она, задумавшись. — Муж тёткиной соседки с ним, кажется, дела имел, что-то про ковры, я толком не вникала, мы с тёткой больше про другое разговариваем. Помню только, что соседку эту потом долго никто не видел на рынке, и тётка ещё удивлялась. Может, и совпадение, я не знаю, Виктор, я правда ничего толком не знаю про этого человека, кроме имени и того, что имя это у вас на лице отразилось не очень хорошо, когда вы его назвали.

— Утешительно.

— Я и не утешаю, — сказала Лена уже тише. — Я вообще не уверена, что от меня тут есть какая-то польза, кроме сочувствия. Будьте осторожны, Виктор. И, — она вдруг улыбнулась, легко, будто одним движением сбросив всю серьёзность разговора, — не пропадайте совсем. Мне правда скучно после шести.