— А зачем мне это? — спросил Гарик без всякой обиды, чисто по-деловому. — Я не благотворительная организация, Виктор.

— И вообще, — добавил он, — ты хоть понимаешь, что просишь? Я не просто слово скажу и всё. Я беру тебя под себя — это значит, если с тобой что случится, спрашивать будут в том числе и с меня. Ты хочешь, чтобы я за тебя отвечал, а сам мне до сих пор не сказал толком, откуда у тебя товар. Так не работает, Виктор.

— Я и не скажу, — сказал я твёрдо. — Ни тебе, ни Резнику, ни кому бы то ни было. Это единственное, что я не отдам ни за какую крышу.

Гарик долго молчал, глядя куда-то мимо меня, на ржавый остов мотоцикла у сарая.

— Упрямый, — сказал он наконец, без осуждения, скорее с любопытством. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Я двадцать лет в этом деле и научился работать с людьми, у которых есть тайны, лишь бы тайны не мешали делу. Пока твои вещи настоящие и пока ты меня не подводишь, мне, в общем, всё равно, откуда дыра, из которой ты их достаёшь.

Я был готов к этому вопросу, потому что задавал его себе всю дорогу от Талдома.

— Затем, что я сегодня привожу тебе вещи, которых больше никто не привозит, и буду привозить дальше, если меня не сожрёт Резник по дороге. А если сожрёт — ты потеряешь канал, а вернуть такой канал будет не проще, чем найти второго меня, а второго меня, Гарик, тут нет и не будет.

Он рассмеялся — коротко, невесело, но искренне.

— Складно говоришь. Прямо как я в семьдесят четвёртом кому-то.

— Мне тоже так однажды сказали, — сказал я, вспомнив Эдуарда, и это, кажется, было единственное, что я сказал за весь разговор без всякого расчёта.

Гарик потушил папиросу о край скамейки, аккуратно, не бросая окурок на землю — такая мелкая опрятность в человеке, который держал целую сеть, почему-то внушала мне больше доверия, чем любые слова.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю. Но не задаром.

— Говори цену.

— Не деньги. — Он посмотрел на меня прямо. — С этого дня твой канал — часть моего дела не только на бумаге, которой, впрочем, и не бывает, а по факту. Я буду знать больше, чем знал раньше. Не всё, я понимаю, что не всё расскажешь, но больше. И если я тебя прикрываю, ты меня не подводишь. Ни разу. Резник — последний человек, о котором я хочу слышать через год снова.

— Договорились.

Мы не жали друг другу руки — не тот был разговор, для которого нужны рукопожатия, — но что-то в том, как он кивнул, было тяжелее любого рукопожатия.

Позже, много позже, я понял, почему это вообще сработало, а не сработало бы у большинства тех полутора дюжин, что отказывали Резнику до меня. У них было что терять и нечего предложить взамен — обычный товар, который Гарику ничего не стоило найти и без них. У меня был товар, которого не было больше ни у кого, и это меняло всю арифметику: Гарику было выгоднее меня прикрыть, чем меня потерять. Резник вычислял свою треть от прибыли. Гарик вычислял свою треть от риска остаться без канала вообще. Это разные дроби, и я, сам того не понимая, поставил их считать не то число.

Резник объявился через неделю, сам, без предупреждения, в той же чёрной «Волге», только на этот раз не у Кузьмича в Спасском, а прямо у люка — у самого поворота на «Зарю-2», куда до сих пор не забредал ни один чужой человек, и машина стояла так, будто ждала меня целенаправленно, а не случайно.

Он не вышел навстречу, просто опустил стекло.

— Виктор.

— Резник.

— Слышал, у вас с Гариком дела наладились.

— Слышали правильно.

Он побарабанил пальцами по рулю, глядя не на меня, а куда-то вперёд, на дорогу.

— Умно, — сказал он наконец, без всякой злости, скорее с профессиональным уважением, каким один игрок признаёт хороший ход другого. — Я, признаться, недооценил, что вы так быстро сообразите, к кому идти. Обычно люди в вашем положении либо соглашаются, либо прячутся, а вы пошли и купили себе крышу получше моей, да ещё бесплатно.

— Не совсем бесплатно.

— Ну разумеется. — Он усмехнулся тем же углом рта, что и в прошлый раз. — Ничего не бывает бесплатно, Виктор, это единственный закон, который я по-настоящему уважаю.

Он помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше, и всё же сказал:

— Треть я с вас теперь не спрошу. С Гариком мне ссориться не с руки, у нас с ним и так десять лет более-менее ровных отношений, портить их из-за одного упрямого мальчишки — это плохая математика. Так что живите. Пока.

— Что значит «пока»?

— То и значит. — Стекло начало подниматься, но он в последний момент придержал его рукой. — Гарик вас прикрывает, пока вы ему нужны и пока вы его не подвели. А люди подводят, Виктор. Рано или поздно все подводят. Я подожду.

«Волга» развернулась и ушла тем же аккуратным манёвром, что и в прошлый раз, будто её водителю было физически неприятно оставлять на дороге лишний след.

Я стоял и понимал две вещи. Первая — что я выиграл, по-настоящему выиграл, и Сашке, и Клавдии, и Кузьмичу теперь ничего не грозило, во всяком случае, не в ближайшее время. Вторая — что я больше не тот человек, который в июне спустился в этот люк с одним рюкзаком и мыслью, что дед оставил ему просто дачу. Теперь у меня была крыша, а у крыши была цена, и цену эту я узнаю не сегодня, а когда-нибудь потом, когда Гарик решит, что настало время получить должок.

Эдуарда я нашёл через два дня на той же платформе, и он, увидев меня издалека, впервые за всё наше знакомство сам пошёл навстречу, а не стоял и ждал, пока подойду я.

— Ну? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Уладилось. Я теперь через Гарика официально.

Он выдохнул — медленно, как выдыхают, когда долго держали воздух не по своей воле, а по необходимости.

— Умно, — сказал он, и то же самое слово, сказанное несколько дней назад Резником, прозвучало из уст Эдуарда куда весомее. — Я тебе скажу честно, Виктор: я не думал, что ты сообразишь так быстро. Думал, ты либо согласишься на его треть, либо будешь неделю бегать кругами, а ты взял и пошёл к единственному человеку, у которого хватало веса тебя перекрыть.

— Ты бы мне сразу мог это подсказать.

— Мог бы, — согласился он. — Только я двадцать лет привык, что советовать людям, куда идти, — плохая примета. Начинаешь советовать — начинаешь отвечать. Я себе такого позволить не могу.

Я кивнул, потому что понимал это лучше, чем хотел бы понимать.

— А про кругляши что-нибудь слышно?

— Ничего, — сказал Эдуард. — И, если честно, я предпочитаю, чтобы так и оставалось.

Я зашёл к Сашке в тот же вечер — просто убедиться, что всё в порядке, без объяснений, без деталей, которые ему знать было ни к чему.

Клавдия открыла мне дверь и, узнав, зачем я пришёл, впервые за всё знакомство меня обняла — коротко, неловко, будто сама не ожидала от себя такого, и тут же отступила, будто устыдившись.

— Партком-то что решил в итоге? — спросил я, входя.

— Выговор с занесением, — сказала она. — И Толику тоже, за драку, поровну обоим. Мастер сказал, ещё раз — и обоих лишат премии до конца года. Сашка теперь по цеху ходит тише воды, но это, по мне, только на пользу.

— А инспектор больше не приходил?

— Не приходил. — Она посмотрела на меня внимательно. — Значит, правда уладилось?

— Правда.

Сашка вышел из своей комнаты, увидел меня и остановился в дверях, не решаясь спросить первым.

— Всё уладилось, — сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно, дольше, чем нужно для простого «спасибо».

— Ты ходил к Резнику?

— Нет.

— Точно?

— Точно, — сказал я, и это была чистая правда, и, кажется, впервые за эту историю правда далась мне легко.

Сашка кивнул, не до конца поверив, но решив, видимо, что расспрашивать дальше — не по-мужски, и мы просидели ещё полчаса на крыльце, разговаривая ни о чём, про мотоцикл, про экзамены, которые он всё равно завалит в июле, хотя я, конечно, ему этого не сказал.

Про дедлайн, который Резник назначил мне у люка — «до Нового года», — я вспомнил только через несколько дней, и вспомнив, чуть не рассмеялся вслух: дедлайн испарился сам собой, никем не отменённый, просто ставший ненужным, как ненужной становится расписка после того, как долг прощён.