– Посмотри на меня, – хрипло прошептал Хельг.

Он подошел ближе, с опаской протянул руку. Коснулся плеча Мадса, внутренне уже ожидая разъяренного рыка, укуса опасных клыков.

– Мне страшно. Я боюсь тебе навредить, – Мадс сказал это севшим голосом, будто горло уже начало превращаться в звериное.

– Ты мой брат. Не выдумывай.

Хельг сорвал свой плащ, подбитый мехом, и постелил прямо на снег. По-хорошему, наломать бы под него ветвей, как раз недавно проехали поляну с молодыми ельником. Но оставлять Мадса одного сейчас не хотелось. Его трясло, но не от холода. Иначе дрожащие пальцы не потянулись бы к застежке плаща, к пуговицам на воротнике.

– Иди сюда, – Хельг потянул Мадса за руку, усаживая на плащ. – Отдышись, прийди в себя. Ты все еще чувствуешь волков?

Мадс неуверенно качнул головой.

– Убежали, наверно.

Он потянулся к фляге, висящей на поясе Хельга. Тот помог ее отцепить и открутить крышечку. Иначе содержимое точно выплескалось бы. Мадс буквально поймал губами горлышко, хлебнув ледяной воды. Пряди на висках взмокли, будто он снова оказался там, в густом зное восточных лесов. Вдруг руку затрясло сильнее. Фляжку выпрыгнула из пальцев, покатилась по снегу. Остатки воды вгрызлись в него проталинами, наверняка тут же превращаясь в хрустящую корку. Холод стоял нешуточный, дыхание моментально становилось облачками пара. Правда, Мадс этого не замечал. Он будто горел от жара в болезни. А самое страшное… задрожавшие пальцы начали покрываться серой шерстью, ногти сузились и вытянулись, чернея на глазах.

В первый момент Хельг вздрогнул, у него перехватило дыхание. Но следом он уже бесстрашно стиснул изменившуюся руку брата.

– Держись, Мадс. Слушай мой голос. Смотри на меня. Подумай о доме. Мы скоро туда приедем. Я принесу тебе пирогов с фаршем, помнишь, какие делает наша кухарка? Она все еще жива-здорова и никому не отдаст свою кухню и до ста лет, отказывается уходить на покой! Ну же, посмотри на меня, брат. Ты справишься. Как-то же с этим справляются…

На миг показалось, что действует. Что знакомый голос загоняет зверя обратно. Лицо Мадса расслабилось, дрожь стихла. Но в следующую же секунду он выполнил просьбу. Резко распахнул глаза. Абсолютно дикие.

Хельг отшатнулся. Почти возненавидел себя за это. За страх в глазах, за сорвавшееся дыхание. Никогда ведь не считал себя трусом! А тут… родного брата испугался? Хельг стиснул челюсти так, что едва не заболели зубы. Мадс уже потерял контроль. Значит, самому нельзя.

– Мадс, – позвал Хельг жестче. – Ты еще не волк. Ты можешь взять все под контроль.

Мадс ощерился. Некрасиво сморщился нос, вздернулась тонкая верхняя губа, обнажая заострившиеся клыки. В горле заклокотало, низко, гортанно. С рыком Мадс сделал бросок вперед. Хельг не успел опомниться, как оказался опрокинут на лопатки в снег. Сильные пальцы сомкнулись на горле, черные когти едва не поранили кожу.

– Брат! – вскрикнул Хельг.

Меч на поясе ощущался непосильным грузом. Кинжал словно жег бедро через чехол. Можно было выхватить оружие. Защититься. Да хотя бы врезать снизу-вверх, попытаться сбросить нависшего сверху врага… Только вот Хельг не мог считать Мадса врагом. Он придвинулся ближе, провел носом рядом с жилкой на виске. Шумный, совершенно звериный вдох заставил сердце екнуть. Хельг закрыл глаза. Не хотел видеть, как ослепленный животным голодом брат оскалит клыки перед тем, как… Но вместо укуса послышался смешок.

– От тебя несет страхом. Боишься вести меня в нашу стаю. Боишься, что от меня снова будут проблемы. Боишься, что если откроешь об этом пасть, то перестанешь быть хорошим.

Хельг резко распахнул глаза. Отчаянное «Нет!» застряло в горле. Так и не успело сорваться с разомкнувшихся губ. Мадс уже отпрянул и бросился прочь. Серыми лапами по снегу. Только мелькнул напоследок пушистый хвост.

– Мадс! Стой!

Хельг взвился на ноги. Он бросился к своему коню. Каждая секунда казалась непозволительно долгой. Развязать узел, вскочить в седло, тронуться с места – все это время, время, за которое можно упустить Мадса, который лишился человеческого разума.

– Все не так, брат! – закричал Хельг, бросаясь в погоню.

Он сам одернул себя. Нельзя было орать имя Мадса на весь лес. Сверр вполне мог послать за Хельгом своих верных псов. И для них будет приятным сюрпризом найти беглого заговорщика.

Холодный ветер бил в лицо, ветки так и норовили хлестнуть по щеке или лбу. Хельг низко пригибался к шее коня, все подгоняя его и подгоняя. Ведь не удавалось даже увидеть волка толком. Так, то тень, то мелькнувший хвост, то вовсе след, скрывающийся в кустах.

– Постой! – кричал Хельг.

Волк не слышал? Или… просто игнорировал? Хельг не хотел об этом думать. Он до боли в напряженных пальцах стискивал поводья. Вперед, вперед, за Мадсом, пока тот не попал в беду!

Вокруг уже возвышалась незнакомая часть леса. Дороги и след простыл. Конь буквально вяз в снегу. Зато следы были видны – россыпью стрелочек-когтей показывали, куда спешить.

Впереди, за стеной плотных зарослей, притрушенных снегом, послышался отчетливый громкий щелчок. Потом какая-то возня, совсем короткая, и отчаянный звериный скулеж. Так взвизгивает несчастное животное, которого охотник застал врасплох выстрелом.

– Брат… – в ужасе выдохнул Хельг.

***

Санна вошла в свою комнату и заперлась изнутри. Потянулась за бумагой и чернилами. И усмехнулась, вспомнив, как навестила перед сном кабинет отца. Хорошо быть девушкой? От девочек с детства почти ничего не скрывают. Легкий укол совести достиг цели, когда Санна вспомнила, как много лет назад сидела за столом у отца, на его коленях, и болтала ногами. И просила тоненьким голосом:

– Покажи фокус, папа!

А Сверр смеялся так раскатисто и громко. И тянулся за чернильницей из черненого стекла.

– Смотри, я нарисую птичку. А потом фр-р… и она исчезнет!

Сверр неплохо рисовал. На белой бумаге появилась куропатка. Небольшая изящная птица. Санна выдохнула восторженно, но птица вдруг на ее глазах начала исчезать. На ресницах девочки заблестели слезы.

– Папа, папа, она пропала! Почему? Она умерла?

– Нет, малышка. Просто я нарисовал ее особыми чернилами, – Сверр ласково приобнял ее тогда за плечи. – Эти чернила используются для тайных посланий. Прочитав их, союзник не сможет сохранить письмо. А враг не сможет его прочитать.

– Как здорово… – протянула тогда малышка и прикоснулась пальчиком к белой бумаге, где раньше была птичка.

Санна улыбнулась воспоминаниям. Совсем недавно, буквально вчера перед сном, она принесла отцу чай. Никто же не виноват, что кухарка положила в него не тот корешок? И Сверру срочно потребовалось отлучиться в места не столь отдаленные. Эти несколько минут и дали Санне фору. Она быстро перелила в заранее заготовленный пузырек для ароматических масел, граненый, темного стекла, немного чернил. Сверр ни за что не догадается. А на несколько писем хватит. Санна задумчиво провела пером по бумаге. Нужные слова были написаны. Письмо – запечатано. А вместо подписи Санна нарисовала маленькую птичку. Куропатку. Санна знала, что означает эта птица. Символ двойственности. В их религии куропатка означала внешнее послушание, смиренность, невинность. Но в то же время она являлась символом чувственных желаний и греха. Санне нравилась эта аллегория. Она всю жизнь ощущала себя вот такой куропаткой. Внешняя простота птицы всегда противопоставлялась ее умению выживать. Санне подходило это.

– Госпожа? Отец зовет Вас к себе в кабинет, – взволнованная служанка прибежала поначалу без стука в комнату к Санне, но наткнулась на запертую дверь и забарабанила в тревоге.

Санна спрятала письма и открыла с милой улыбкой.

– Конечно. Передайте ему, что я сейчас спущусь, – внутри у Санны все похолодело.

Неужели Сверр заметил пропажу чернил и связал это с ней? Тогда ей несдобровать! Но Санна подошла к зеркалу, провела несколько раз тяжелой серебряной расческой по волосам. И выждала немного времени. А потом, не торопясь, спустилась по лестнице и пришла в кабинет Сверра. Он сидел в кресле и недовольно постукивал пальцами по дубовому столу. Но когда увидел Санну, расплылся в улыбке. Возможно, даже искренней.