— Да будешь ты спасена, — повторил Изекьель.

Мария поколебалась лишь долю секунды, прежде чем ответить:

— Дабы я могла спасти праведных.

Изекьель поднялся с колен и сел на свой стул.

— Теперь ты знаешь свое предназначение, и мне нужно многое тебе сказать. Нам многое необходимо сделать.

Какое счастье! Она снова чувствует любовь святого отца. Все еще едва веря в то, что все так резко переменилось, Мария улыбнулась, наклонилась вперед, насколько позволяла цепь от наручников, и стала внимательно слушать, что говорил ей Изекьель.

Следующую ночь Мария почти не спала. Ее отчаяние отступило. Исчезла и ее стоическая решимость принять неизбежное, смириться. Она обдумывала то, что сообщил ей отец Изекьель, и вспоминала. Вспоминала события своего детства.

Значит, все было правдой? Действительно происходило? Отец Изекьель напомнил ей о многом. О том, что она уже давно привыкла считать нелепыми фантазиями несчастного ребенка.

Она раскрыла глаза и устремила взгляд в тюремный мрак, пытаясь до мельчайших деталей вспомнить то, что она старалась забыть — что заставляли ее забыть. Отчетливее всего она помнила тот страх и ту усталость, которые охватили ее, когда она тормошила девочек на земле — они упали с невероятной высоты, с приютской башни, куда им под страхом наказания влезать было запрещено. Она пыталась заставить их неподвижные тела пошевелиться. Она и сейчас, на тюремной койке, всем телом ощутила ту же тупую боль, полную обессиленность, какие чувствовала, прикасаясь к каждому неподвижному телу, и чудовищную усталость потом, когда к несчастным, окровавленным вернулись признаки жизни. Но больше всего ей запомнилось то чувство огромного облегчения, когда девочки вдруг как ни в чем не бывало стали подниматься с земли и отряхиваться. Все это было, было! Это не плод ее воображения! Не дерзкая выдумка, как ей внушали.

Туман, застилавший прошлое и ее собственный отказ от него, отречение, постепенно рассеивался, освещенный откровением отца Изекьеля о ее предназначении, оставляя на поверхности сознания не искаженные временем образы и чувства.

Изекьель рассказал ей и о своем визите в лабораторию доктора Картера, и о том, как этот ученый обнаружил ее геном. Он также информировал ее, что Гоморру уже пустили по следу ученого и всей его группы. Она возразила было, что хотела бы покончить с Картером сама, но святой отец лишь неопределенно пожал плечами. Еще он сказал, что Внутренний круг так и не пришел к решению, каким образом они могут вытащить ее отсюда. А у нее оставалось всего двенадцать дней.

Мысль о неотвратимой казни заставила ее подумать о собственных способностях и наполнила ощущением власти над происходящим. Она вновь контролирует ситуацию! Радость от этого была сильнее того чувства справедливости и праведности деяния, которое наполняло ее всякий раз в предвкушении убийства. История об искусанной пчелами девочке и вовсе ее взбудоражила, и не только потому, что она живо ее вспомнила, но еще и потому, что подсказала ей идею, от которой она затрепетала в возбуждении.

Сохранила ли она эту свою способность исцелять? Она задумалась. Был ли момент, чтобы она сознательно подавила в себе эти способности? Она такого момента не помнит. Все, что ей вспоминалось, — это страх и отчаяние от того, что ее все время наказывали за «небылицы». Но страх наказания вовсе не отказ! Значит, если позволить этим способностям вернуться, она тут же обретет их вновь.

Мария всегда чувствовала, что она избранная. И теперь ей стало ясно, что все же есть некий план, придуманный специально для нее, и она была не права, усомнившись в своей вере. Она задрожала, как в лихорадке. Да, мужчина всегда готов нести смерть; она знает это лучше многих. Но только Господь всевластен над жизнью и смертью. Но если она тоже обладает такой властью, то что же она такое? Истинное дитя Бога?

Она скатилась с койки и стала расхаживать взад-вперед по темной камере, страстно желая, чтобы поскорее занялась заря. Восторженное возбуждение овладело всем ее существом. Теперь ей было понятно, что нужно делать, яснее ясного. Завтра святой отец снова приедет к ней, и она сообщит ему о своем плане. Если ей суждено выбраться отсюда, то понадобится его помощь и помощь братства. Ее собственного братства! Она улыбнулась в темноте — теперь она ничуть не боялась мрака!

Сейчас ей многое нужно успеть. Перед ней стояло множество неотложных дел.

На следующий день Изекьель де ла Круа не приехал, но вскоре после обеда к Марии явился другой посетитель.

В безликой комнате для свиданий сидел Том Картер и ждал, не зная, что только вчера на этом же стуле сидел Изекьель. Синяя рубашка и легкий льняной пиджак Тома были измяты. Под глазами полукружьями залегли тени, голова болела. Он бездумно оглядел мрачное помещение: белесые стены без окон, режущее глаз флуоресцентное освещение. Мысли Тома витали где-то далеко. Он уже не был уверен в целесообразности своего визита.

С Корсики он вернулся вчера, ощущая одновременно и уныние, и возбуждение. Он был уверен, что Мария способна помочь Холли, но сомневался, что она захочет ей помогать, что бы он ни предложил взамен. В аэропорту Логан он быстро прошел таможню и вышел на площадь, скользя взглядом по лицам встречающих в поисках водителя из «Джиниус». Ему отчаянно хотелось поскорее увидеться с Холли.

К своему удивлению, вместо водителя он увидел Джека в сопровождении двух полицейских. Едва взглянув на мрачное лицо друга, он тут же решил, что состояние Холли ухудшилось или произошло нечто похуже. Но облегчение, которое он испытал, услышав, что это не так, жило недолго.

— Что? Взрыв в квартире Боба Кука? Как он?

— Он погиб, Том. Вместе со своей подружкой и стариком, который жил этажом ниже.

— Погиб? — Том еще был не в силах осознать смысл того, что услышал.

Потом, когда первоначальный шок схлынул, в его мозгу молнией вспыхнула мысль: «Успел ли он разгадать загадку выздоровления тех мышей?» Устыдившись самого себя, он тут же отбросил этот вопрос в сторону. Но вопрос по-прежнему оставался без ответа.

Смерть Боба Кука была, конечно, не единственной скверной новостью. Отнюдь. И только когда он узнал, что Нора, по всей вероятности, умерла от разрыва сердца, обнаружив свою мать мертвой, до него кое-что стало доходить.

— Нора умерла от разрыва сердца? — недоверчиво переспросил он, повторяя слова Джека как какой-нибудь идиот, любитель передразнивать. — Да у нее же сердце было как у быка! А мать ее уже много лет была больна. И ее смерть не вызвала бы у Норы ничего, кроме легкого потрясения…

И в дополнение ко всему прочему, уже когда они сидели в машине, Джек сообщил ему, что Джасмин попала в аварию.

— О Господи! Только этого не хватало! Ну с нею-то хоть все в порядке?

Джек устало мотнул головой:

— Пока трудно сказать…

И тут ему окончательно все стало ясно. До жути ясно и понятно.

— Думаю, что тот, кто стоял за Марией Бенарьяк, по-прежнему стремится остановить работу по проекту «Кана», — сказал Джек. — А это означает, что, жив Проповедник или умер, ты остаешься их мишенью.

Некоторое время он раздумывал, не бросить ли ему эту затею, прямо сейчас. Не потому, что в опасности его собственная жизнь — острота этого ощущения давно уже притупилась, но потому, что его навязчивое стремление спасти дочь уже стоило жизни нескольким людям. Он уже был не единственным в списке тех, с кем этот безумный фанатик разошелся во мнениях и кого хочет теперь убить. Выходило так, что некто желает во что бы то ни стало остановить проект «Кана» и всех, кто с ним связан. И уже убил нескольких — его друзей! — и все из-за того, чем занимается он. Из-за его эгоистичного, зашоренного — к дьяволу все, что по этому поводу думает кто-то еще! — стремления спасти собственную дочь. А если подумать, действительно ли он всего лишь стремится спасти свою Холли? Или это только предлог, прикрытие для его навязчивой идеи как следует проучить природу? Покончить с раком и со всеми прочими гнусными штучками и коленцами, которые выкидывает Мать-Природа, чтобы показать, насколько на самом деле слабы и беспомощны все мы со всеми своими новейшими технологиями? Может, он и впрямь старается подчинить ее себе и изменить соотношение сил на поле их битвы, несмотря ни на какие потери вокруг?