Том кивнул.

— Так вот, Мария заявила, что девочки свалились с балкончика под самой крышей. И она будто бы бросилась помочь им. Хотя сами девочки утверждали, что не были на этом балконе. Это выходило за всякие границы! Я их осмотрела, у них не оказалось никаких повреждений, даже царапин. Если бы они свалились с такой высоты, они бы насмерть разбились!

— И что? — спросил Том, завороженный.

Она покачала головой:

— И я наказала Марию. Даже сильнее, чем остальных. За ложь. И только гораздо позже одна из девочек призналась, что действительно залезла на балкон — на спор. А уборщик потом обнаружил, что в полу балкона одна доска подгнила и там дыра — именно через этот пролом они и могли упасть.

— Значит, вы теперь полагаете, что Мария не лгала? И что она помогла им залечить травмы?

Она снова пожала плечами:

— Это не единственный случай. Были и другие. Например, с пчелами.

— С пчелами?

Клеменца Лефорже подлила себе вина.

— Как-то днем девочек повезли на экскурсию в природный парк Корс. По возвращении сопровождавшая их сестра прислала Марию и Валери ко мне с жалобой, что они разворошили гнездо диких пчел. По всей видимости, они сошли с тропы, спустились к ручью, и Мария стала бросать камни в это гнездо. Местный фермер был вне себя, потому что пчелы разогнали всех его овец. А Мария утверждала, что это пчелы напали на Валери; и потом, та была вся покусана — из нее торчали сотни жал. Но она, Мария, ее вылечила.

— А Валери что говорила?

— Валери подтвердила все сказанное Марией. Но мне показалось, что она просто хотела, чтобы я ее пожалела и не наказала. А я разозлилась на них за то, что они такие глупые. У Валери была аллергия на пчелиный яд, понимаете? Доктор говорил, что ее может убить всего один укус! Я послала Валери к нему на осмотр, и, что удивительно, он не нашел ни единого следа укуса. Так что девочку либо никто не кусал, либо Мария каким-то образом нейтрализовала яд. Сами можете догадаться, к какому выводу я пришла. Но была еще одна странная вещь, которую я в то время старалась не замечать.

— Какая именно?

— Доктор заявил, что Валери не только не кусали никакие пчелы, но отныне она больше не подвержена аллергии! Она каким-то образом исцелилась!

Том некоторое время не произносил ни слова. Потом спросил:

— Почему вы ей не верили?

— Я ее ненавидела! Мария была такая красивая, такая умная. Ей не хватало смирения, скромности. Ей нужен был хороший урок! А когда она стала утверждать, что может лечить людей, это было уже слишком, это было настоящее святотатство!

— А еще какие-нибудь подобные случаи бывали?

— Да, и много. Об одном я теперь точно знаю, что все именно так и было, что бы я об этом тогда ни думала. Марию часто наказывали карцером — запирали в подвале. Она очень боялась темноты, и вот однажды, она тогда была еще совсем маленькой, она вцепилась в руку монахини, которая вела ее в карцер, и умоляла ту не запирать ее. Мария твердила, что сделает все, если сестра не пошлет ее в карцер. Сестра, конечно, ей не поверила, но решила все же на этот раз пожалеть ее и отправила спать. Потом, кажется, неделю спустя, эта сестра, которая всю жизнь была диабетиком, отправилась на очередной медосмотр, и ей сказали, что диабета у нее больше нет.

— И вы уверены, что ее излечила Мария?

— Абсолютно.

— Откуда такая уверенность?

Лицо Клеменцы скривилось.

— Этой монахиней была я.

— И вы все же продолжали не верить ей?

— Да. Не могла я ей поверить. Да и не стремилась. Решила, что это просто совпадение.

Она сжала руки.

— Но если бы я ей тогда поверила, я бы могла потом защитить ее от отца Анджело. И может быть, даже помогла бы ей развить этот дар.

Она вдруг посмотрела на него страдальческим взглядом:

— Вам известно, где она сейчас?

Поскольку Клеменца явно не имела ни малейшего понятия о нынешних злоключениях Марии, он решил не сообщать ей подробностей.

— Да, — односложно ответил он.

— Когда-нибудь я поеду просить у нее прощения.

Том помолчал, разглядывая сидящую перед ним женщину. Даже если она «не в себе», что могло заставить ее рассказывать совершенно незнакомому человеку все эти фантастические истории, если это не было чистой правдой? Он ведь даже не говорил ей, что хотел узнать, могла Мария исцелять или нет!

— А каким образом, по-вашему, Мария исцеляла людей?

— Не знаю.

— Но что-то вы по этому поводу думаете?

Она снова пожала плечами:

— Я не врач, я теперь даже и не монахиня, но об этом думала все последние двадцать лет и пришла к простому заключению. Думаю, у Марии был дар — от Бога. Дар, которым она могла поделиться с другими. Это выглядело так, словно она несла в себе исцеление, здоровье и могла делиться им с другими, вроде как заражать их здоровьем.

Том улыбнулся.

— Очень глупо звучит? — спросила она.

— Только не для меня. Совсем не глупо. Но почему вы все время говорите в прошедшем времени? Вы сказали, что у нее был дар.

Мать Клеменца грустно улыбнулась и налила ему еще вина.

— Думаю, это потому, что я всегда наказывала ее за то, что она плела все эти небылицы о том, что она якобы сделала. Насколько мне известно, после этих пчелиных укусов она ни разу никого ни от чего не вылечила. Сомневаюсь, что она вообще помнит о том, что когда-то могла это делать.

Той же ночью. Северный Бостон

Той ночью Боб Кук вдруг дернулся во сне. Ему снилось, что он не в Бостоне, а в Калифорнии и занимается серфингом на огромных волнах. Он любил свою профессию, свою науку, работу с великим Томом Картером, но какой бы изумительной и важной эта работа ни была, бывали моменты, когда он жалел, что не может все это бросить и отправиться гонять по волнам.

Его разбудил какой-то шум. Как раз тогда, когда он намеревался взлететь на очередной пологий гребень. Да-да, думал он в полусонном забытьи, вот наступит август, и он отправится туда, встретится со всей своей бандой. Может, за девочками приударит…

Неясный шум послышался вновь.

Кто-то возится внизу? Звук доносился вроде из кухни. Но вдруг шум прекратился, так же внезапно, как и возник.

— Эй, Дона, ты слышала? — прошептал он женщине, спавшей рядом.

— Что? — сонно спросила та, придвигаясь к нему и прижимая свою аккуратную попку к его паху.

— Кажется, какой-то шум…

Она потерлась о него попкой и протянула руку назад, ухватившись за его напрягшийся пенис.

— Ничего я не слышала, — пробормотала она. — Но вот кое-что точно чувствую.

— Ничего особенного, наверное, — сказал он, наслаждаясь горячими прикосновениями ее руки.

— Не бери в голову, — посоветовала она, еще ближе притягивая его к себе. — То, что я ощущаю, достаточно особенное.

— Да я про шум, — засмеялся он.

— Шум? — глубоко дыша, переспросила она. — Вот если ты пустишь эту штуку в дело, как и полагается, тогда я тебе такой шум устрою!

Он закрыл глаза, а она помогла ему войти в нее, а потом он задвигал бедрами, приспосабливаясь к заданному ею ритму. О’кей, это просто здорово, признался он себе, позволив ей повернуть себя на спину и взгромоздиться сверху, опустив груди ему на лицо. Есть на свете кое-что получше, чем наука и серфинг.

Полчаса спустя они уже спали, тесно обнявшись. Может быть, если бы они бодрствовали минут на десять дольше, они бы почувствовали запах газа, вытекающего из аккуратно перерезанного шланга в кухне внизу. И успели бы разобрать стоящий рядом простенький запал, умело сооруженный из спички, полоски шлифовальной бумаги и пружины.

Следующее утро. Чарлстаун

Нора Лутц положила на поднос последний кусочек тоста, рядом с шотландским джемом, который так любила ее мать. Потом налила в чашку чаю — сначала, естественно, молоко; мать пила чай только так с тех пор, как в 1978 году съездила в Англию. Потом поставила на поднос тарелку хлопьев с отрубями и небольшой кувшинчик с холодным молоком — он как раз уместился в свободном уголке. Теперь поднос с завтраком сервирован именно так, как матери больше всего нравится, и Нора, выйдя из кухни на первом этаже своей двухэтажной квартиры в Чарлстауне и обойдя двух кошек, стала подниматься с ним наверх, по истоптанным ступеням лестницы, в комнату матери.