Меллиш помолчал.

— Ей придется по-крупному выступить, чтобы оправдать замену смертного приговора. До того, как наступит день казни.

— Как насчет исцеления смертельно больного?

— Это подойдет, — кивнул губернатор.

— Хорошо. Я ожидаю от нее не меньшего.

Заручившись договоренностью с губернатором, Том заказал билет на ближайший рейс в Париж, потом сюда, в Кальви, на Корсику.

Он повернул «пежо» на следующем повороте и только тут смог целиком охватить взглядом серое готическое здание с вознесшейся ввысь островерхой башней. По спине пробежала дрожь. Помесь барака из «Кольдиц»[44] с мотелем. Не слишком привлекательное место, особенно для того, чтобы провести здесь все детство.

Огромные ворота были распахнуты, но все вокруг выглядело совершенно обезлюдевшим. Он свернул на подъездную дорожку и оказался у основного здания. Высокие мрачные окна разбиты, кусты одичали и разрослись, заполонив не только посыпанную гравием дорожку, но и взобравшись на стены. Справа от внушительной парадной двери, возле высоких «французских» окон стоял желтый бульдозер, возвышались сложенные в кучу кирпичи и валялись всякие строительные инструменты. Новенький плакат сообщал, что отель «Наполеон» будет открыт здесь летом 2004 года.

Сиротский приют был закрыт приблизительно лет пять назад, но сотрудники агентства «Юропкар», где он взял напрокат «пежо», сказали ему, что некая старуха, которая раньше имела какое-то отношение к приюту, все еще живет в нем. Она все последние годы ухаживает за садом, а за это ей разрешено там жить. Клерк в агентстве «Юропкар» постучал себя по лбу и предупредил Тома, что мадам Лефорже несколько «не в себе».

В себе или не в себе, но что-то ее не видно. Подавляя растущее разочарование, Том остановил машину и огляделся по сторонам. И на что он рассчитывал? Увидеть, как она бродит по дорожкам? Скоро уже совсем стемнеет, и ему придется вернуться в Кальви, а сюда приехать уже завтра. Он направился дальше, выискивая место, чтобы развернуться. Слева появился прогал в зарослях бугенвиллеи, откуда начиналась извилистая тропинка, огибавшая дом. Ну, раз уж он здесь, имеет смысл проверить, нет ли кого живого поблизости.

Оставив машину, Том пошел по заросшей тропинке. Огромная тень от мрачного здания создавала ощущение бесприютности, которое усиливалось острыми ароматами бугенвиллеи и других растений. Неподалеку он увидел детские качели и аккуратный садик, окруженный невысокой белой изгородью. Что-то в этом пейзаже показалось ему неестественным, потом он сообразил, что посреди непролазных джунглей этот уголок тщательно обработан и ухожен. Свежая красная краска на качелях сияла в лучах низкого вечернего солнца, белая изгородь и тщательно подстриженные лужайки превращали этот садик в островок уюта и благополучия в царстве мрака и запустения.

Совершенно явственно здесь чувствовалось присутствие мадам Лефорже.

Звук шагов заставил Тома обернуться. Под сенью деревьев он увидел женщину лет семидесяти. Остановившись, она молча смотрела на него. Приземистая, толстая, с оплывшим круглым лицом. Ее глаза за стеклами огромных очков казались бусинами, глубоко засунутыми в мясистые впадины; тонкая линия рта прорезала тяжело обвисшие щеки, вдоль которых свисали седые пряди. Темное бесформенное платье напоминало рабочий халат или монашескую рясу. Маленькие немигающие глазки, кажется, внимательно изучали его.

— Мадам Лефорже? — спросил он.

Женщина осталась неподвижной и ничего не ответила.

Том подошел к ней и представился. Мобилизовав все свои познания во французском, он торопливо объяснил, что приехал вовсе не для того, чтобы здесь гулять без разрешения или что-то ломать, а для того, чтобы поговорить с ней.

— Pourquoi?[45] — в конце концов промолвила она.

Том объяснил, что приехал сюда в надежде найти кого-нибудь, кто знал одну девочку из этого приюта — она находилась здесь примерно с 1968 по 1983 год.

Старуха, казалось, долго обдумывала услышанное, потом сказала:

— Здесь было очень много детей. А теперь они все разъехались — elles sont disparu.[46] Но если вернутся, сад и игровые площадки будут готовы к их приезду… и им тут будет вполне безопасно.

Том кивнул:

— Сад и в самом деле в прекрасном состоянии.

Женщина бросила на него сердитый взгляд.

— Здесь вполне безопасно! С ними тут ничего не случится! — заявила она, не скрывая раздражения.

У Тома упало сердце. Ее дикий взгляд не оставлял сомнений — она точно «не в себе». Более того, ему вряд ли удастся раздобыть здесь какие-то новые сведения.

Он повернулся и хотел было идти обратно к машине.

— Извините за беспокойство, мадам Лефорже. Я просто пытаюсь найти следы девушки по имени Мария Бенарьяк.

Перемена была просто удивительной! Ее глаза тут же прояснились, она мгновенно выпрямилась.

— Мария?! — переспросила она как-то отстраненно. — Это все случилось по моей вине! Все по моей вине!

— В чем была ваша вина? — Том затаил дыхание.

Она вся сжалась и проговорила:

— Это я про отца Анджело. И сестру Дельфину. Понимаете, я им не верила. Думала, девочки все выдумывают. Врут. И Мария врет. Такая умненькая, такая красивая — и такая лгунья!

— Так вы хорошо ее знали? — осторожно спросил Том, боясь спугнуть ее откровения.

— Все сестры ее помнят.

Том еще раз посмотрел на ее похожее на рясу платье:

— Вы были здесь монахиней?

В ответ раздался короткий невеселый смешок.

— Я была здесь матерью-настоятельницей! Много лет назад. До того, как пришли все эти беды, до того, как я сломалась. Они хотели заставить меня уехать, но я добилась разрешения остаться и работать здесь — во искупление моих грехов.

— Вы можете рассказать мне о Марии? Какой она была тогда?

С минуту она сверлила его своим выводящим из равновесия взглядом, пока ее нездоровый мозг принимал решение.

— Пойдемте, — сказала она наконец. — Будете моим исповедником.

Квартирка, в которой она жила, была жалкой, убогой, но на удивление уютной. Она провела Тома на кухню. На столе перед ним во мгновение ока появились кастрюля с рыбным супом, гренки, тертый сыр и бокал красного вина. Она уселась напротив и начала свой рассказ о девочке по имени Мария Бенарьяк.

— Сестры так и не пришли к окончательному выводу — то ли она ангел, то ли дьявол. Она была очень красивая и очень умненькая, но ужасная лгунья — во всяком случае, я так считала. И часто наказывала бедняжку.

Она грустно покачала головой.

— Слишком часто!

Том отпил вина.

— А почему вы считали, что она лгунья?

Она пожала плечами:

— Многое из того, что она говорила, казалось просто невероятным. Но с нею всегда случались разные вещи, и хорошие, и плохие.

— Какие, например?

— Ну, в самом конце, когда она стала постарше, просто ужасные вещи! Она, например, заявила, что отец Анджело, наш священник, изнасиловал ее. Я была уверена, что она лжет, пока наша сестра Дельфина не покончила с собой, а священник…

Она вдруг замолкла.

— Что произошло со священником?

— Он умер. Его убили, очень жестоко.

— В этом была замешана Мария?

Бывшая монахиня пожала плечами. Вопрос не слишком впечатлил ее.

— Вы сказали, что с ней случались какие-то хорошие вещи, — подтолкнул Том ход ее мыслей, не очень надеясь на ответ.

— О да! — оживилась старуха. — Когда она была еще маленькой. Дети рассказывали множество всяких историй — совершенно невероятных, и в то время я была уверена, что это все выдумки, дьявольская ложь.

Ее глаза вдруг остекленели, словно она заглянула в прошлое.

— La grande tombee,[47] — прошептала она сама себе. — Это произошло однажды в июне, была ясная лунная ночь. Меня разбудил шум. Я выскочила и увидела четырех девочек, лет семи-восьми, которые стояли у парадной двери и громко плакали. Им запрещалось выходить из своих дортуаров ночью, так что их наказали за ослушание. Мария заявила, что ее не следует наказывать, потому что она только вышла помочь. Вы видели башню над домом?