Она наклонилась, чтобы ее лицо было вровень с его и чтобы оба были четко видны на экране. Приблизив губы к его уху, так что ей стали ясно видны волоски и даже сера на нем, она прошептала, тихонько и нежно, как любовнику:

— Я видела кое-что их твоих особо изощренных работ, и хотя не стоит даже надеяться, что я сумею достичь такой степени совершенства, я бы хотела, чтобы ты считал это в какой-то степени возмездием. Вспомни Библию. Ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.

Нажав на кнопку ПДУ, она увеличила изображение, направив объектив ему на горло. Практически весь экран заполнился видом его потного адамова яблока, нервно прыгающего вверх-вниз. Потом обняла его правой рукой за шею и приставила острие ножа к горлу. На экране безупречное, отсвечивающее серебром лезвие резко контрастировало с его лос-анджелесским загаром. Слай попытался отвернуться, отодвинуться вбок, но липкая лента и рука Мария прочно удерживали его голову.

Она начала медленно вдавливать бритвенной остроты лезвие в его плоть, переместив при этом объектив с шеи на глаза, пока белки не заполнили весь экран. Слай отчаянно пытался закрыть глаза и отвернуться, но липкая лента держала его веки открытыми. Тем временем ее правая рука медленно провела лезвием по горлу, разрезая кожу и мышцы, и Слай Фонтана вынужден был неотрывно смотреть, как распахиваются темные глубины его души. Вот он сидит, трясясь в ужасе, звезда садомазохистских фильмов; его постоянная аудитория может всласть порадоваться. Дрожащие зрачки должны были смотреть на собственную мучительную агонию и смерть, видеть тот великолепный момент, которого всегда с таким нетерпением ждала Мария: последнее мигание гаснущих зрачков, что отмечает отбытие этой проклятой души в иные места, где суд будет строгим, а наказание — вечным.

В последний момент, перед тем как ее лезвие добралось до яремной вены, она отступила назад, чтобы не попасть под льющуюся уже мощным потоком кровь, и прошипела ему на ухо:

— Сейчас ты умрешь и будешь проклят навеки.

Удовлетворенная сознанием того, что теперь все его грехи последуют за ним, Мария до конца перерезала ему горло. А потом вместе с ним смотрела, как кровь из вскрытой яремной вены брызнула на экран. Через секунду или две огромные, расширенные зрачки мигнули в последний раз и погасли.

Мария судорожно вздохнула. Дело сделано, надо уходить. Она — Немезида, профессиональный мститель, и она еще раз осуществила совершенное, безупречное убийство. Нет, уходить рано. Еще не все.

Надо оставить свою подпись, подтвердить, что это ее рук дело. Она полезла в сумку и достала ручку. Отвинтила колпачок, открыв перо, изготовленное по спецзаказу. Подошла к трупу, нащупала рану на яремной вене Слая, сунула в нее перо и наполнила ручку кровью.

Вытащив ее из раны, выбрала сухое и чистое место на воротнике его бледно-кремовой рубашки и написала:

Потом вернула колпачок на место и сунула ручку обратно в сумку вместе с остальными своими орудиями. Снова напялила на голову светлые волосы Беби, подобрала розы, валявшиеся в холле на полу, и выкинула их в помойное ведро на кухне. Она и внимания не обратила на боль, когда один из шипов прорвал ее резиновую перчатку и впился в мягкую плоть большого пальца ее правой руки. Она лишь пососала его, едва почувствовав языком солоноватый металлический привкус. Убедившись, что в коридоре пусто, она покинула квартиру, прикрыв за собой дверь.

На этот раз никаких ошибок допущено не было. Безупречное убийство.

Дамаск

Изекьель де ла Круа миновал апельсиновые деревья, росшие у него в саду, и прошел к оливковой рощице, спускавшейся по склону к ограде его владения. Остановился и посмотрел в небо над Дамаском, раскинувшимся в двух милях к югу. Воздух был холодный, но послеполуденное солнце бросало золотистый отсвет на скрученные стволы оливковых деревьев и на далекий город. Он прожил жизнь, путешествуя по всему свету, но этот огромный старый дом всегда оставался его единственным родным приютом, каким он был для шести поколений до него. Его немного огорчало, что у него нет детей, которые бы его унаследовали. Он очень любил это место, особенно оно ему нравилось в это время дня. Оно напоминало ему прогулки, что он совершал здесь с женой, когда та была еще жива. Как они подолгу беседовали, утешая друг друга, помогая забыть обо всех проблемах.

Внезапная режущая боль в желудке заставила его быстро достать из кармана маленькую металлическую коробочку и извлечь из нее белую таблетку. Он проглотил ее — пусть антацид успокоит проклятую язву. Боль утихла, и он снова вернулся к размышлениям о плане, предложенном братом Хеликсом. Вчера вечером, вернувшись с заседания Внутреннего круга, Изекьель в очередной раз должен был бороться с постоянно повторяющимся кошмаром, уже давно преследовавшим его. И как обычно в этом кошмаре, опять не только не сумел спасти нового мессию, но еще и помогал тем, кто распинал его. Это снова навело Изекьеля на ужасную мысль о крахе дела всей его жизни и заставило более серьезно отнестись к предложению Хеликса. Ему было совершенно ясно, что безрезультатный поиск нового мессии в течение столь долгого времени вынуждает к принятию крайне смелого плана этого более молодого брата. При условии, конечно, что Хеликсу удастся убедить этого святотатца-ученого сотрудничать с ними.

Он повернулся и пошел назад, вверх по склону, к своему огромному дому. Что, если Хеликсу действительно удастся заставить доктора Картера сотрудничать с ними? Будет ли это означать, что он, Изекьель де ла Круа, глава братства Второго пришествия, вступил в безбожный союз с атеистом?

Он все еще пытался разобраться с возможными последствиями подобного союза, когда заметил своего слугу, который махал ему рукой из арочного проема задней двери дома. Изекьель махнул ему в ответ, давая знать, что заметил сигнал, и высокий стройный Давид пошел ему навстречу по ухоженному, точно маникюрными ножницами выстриженному газону. В руке он что-то держал, и Изекьелю пришлось напрячь зрение, чтобы увидеть, что это телефонная трубка.

— Кто это, Давид?

— Она назвалась Немезидой.

Он взял трубку и вздохнул. Конечно, разговор будет в цифровом формате и закодированный. И все же он не поощрял подобные звонки напрямую, особенно домой. Приложив трубку к уху, он произнес в микрофон:

— Да, Немезида, что случилось?

Голос ее звучал, как у кающейся грешницы.

— Святой отец, я просто должна была позвонить вам. Вы не связывались со мной с самого Стокгольма. А мне нужно было объяснить вам, почему произошла такая ошибка. И сказать, что она никогда больше не повторится и что я хочу ее исправить.

— Тебе следует поговорить с братом Бернардом, а не со мной. Если ты желаешь что-то объяснить или перед кем-то извиниться, решай это с ним.

— Но, святой отец, мне нужно знать, простили ли вы меня за Стокгольм.

Он в раздражении покачал головой. Мария всегда была вот такая, с тех самых пор, когда он нашел ее двадцать лет назад. Всегда в ней одновременно присутствовал слабый ребенок, вымаливающий немножко родительской любви, и самый безжалостный оперативник, каких когда-либо выпускал их тренировочный лагерь. Он не винил ее за Стокгольм. За что, собственно?.. Это была ее первая и единственная ошибка.

— Немезида, забудь про Стокгольм. Что случилось, то случилось, а теперь надо двигаться дальше.

— Значит, вы меня прощаете?

Он слышал в ее голосе волнение и неуверенность и даже позволил себе чуть улыбнуться, вспомнив, какой она была в том корсиканском приюте — подавленная, почти уничтоженная, отчаянно пытавшаяся найти хоть какую-то зацепку в жизни, приткнуться к кому-нибудь. У него тогда даже возникло искушение считать ее тем самым ребенком, которого его жена так и не смогла ему подарить. Даже сейчас он должен был сам себе признаться, что питает к ней самые теплые чувства.