Теряю я свою связку с завидной регулярностью, потому запасные ключи всегда есть и у неё и в серванте в моей квартире.

— Вот, держи, — она со стуком кладёт на стол связку от моей квартиры. — Но сначала — чай и еда! Посмотри на себя, кожа да кости, смотреть страшно!

Я шмякаюсь на табуретку, даже не пытаясь спорить. Сил на поединок с бабушкиным гостеприимством нет от слова совсем. Да и, честно говоря, оставаться одной сейчас — это гарантированно съехать кукухой. Стоит мне закрыть глаза, и кухня Алевтины исчезает. Вместо неё — тот беспощадный гладиатор, у которого вместо тени — огромный серый волк.

Алевтина Андреевна с поистине монаршим изяществом опускает передо мной чашку из тончайшего костяного фарфора. Следом на скатерти, расшитой вручную, возникают миниатюрная хрустальная вазочка с янтарным вареньем и плетёная корзинка, доверху набитая рассыпчатым печеньем. Глядя на то, как она держит спину и подносит чашку к губам, я ловлю себя на мысли: не знай я её биографию, присягнула бы, что передо мной последняя из выживших Романовых. В каждом её движении — достоинство, выточенное десятилетиями, и та самая внутренняя сталь, которую не согнуть бытом.

И тут мой взгляд цепляется за нечто совершенно инородное в этой старческой обители уюта. На столе, в массивной вазе, полыхает огромный букет алых роз. Тяжёлые, бархатистые бутоны источают настолько густой, порочный аромат, что он перебивает даже запах домашней выпечки.

Ого… кажется, у нашей «императрицы» завёлся тайный воздыхатель с весьма нескромным бюджетом.

— Устала, деточка? — Алевтина Андреевна, накрывая мои ледяные пальцы своей тёплой, шершавой ладонью.

Это простое человеческое тепло ковыряет лёгкие металлическими клешнями. В горле мгновенно вскипает горячая волна, хочется уткнуться ей в плечо и просто вытравить из себя этот кошмар слезами. Но я впиваюсь ногтями в ладонь. Нет. Я сильная. Реветь можно только под душем, где солёная влага мешается с каплями воды и никто — даже я сама — не разберёт следов этой минутной слабости.

— Немного, — выдавливаю я подобие улыбки и делаю глоток чая.

Мята мягко обволакивает язык, а чабрец оседает благородной горчинкой. Тепло разливается по пищеводу, и шторм внутри чуть затихает.

— Надо будет высказать твоему Зотову, что он старый балбес и самодур! — внезапно грозно заявляет соседка, и в её глазах вспыхивают искры праведного гнева. — Посылать на задания хрупкую девушку, когда в управлении полно здоровых лбов.… Это же просто…

— Нет-нет, что вы! — я перебиваю её слишком резко, едва не расплескав чай. — Он здесь совершенно не причём!

Ложь горчит похлеще чабреца. Ведь Зотов причём! Ещё как! Если бы он сделал хоть что-то что бы рассекретить данные по группе «Тень», а не мариновал данные, мне бы не пришлось самой, в одиночку заниматься этим делом! Но я знаю характер Алевтины: дай ей волю, она достанет телефон и так «отчихвостит» моего крёстного, что от его генеральского авторитета не останется и щепок. А мне сейчас меньше всего нужно, чтобы начальство узнало о моих «приключениях». По крайней мере, пока меня официально не вышвырнули со службы.

— Ну ладно, — вздыхает старушка, прикладываясь к фарфору и картинно оттопырив мизинчик, как истинная леди из старых фильмов отпивает горячий чай.

Чашка со звонким, почти музыкальным стуком опускается на блюдце, и в этот момент взгляд Алевтины Андреевны резко меняется. В выцветшей синеве её глаз вспыхивает такое плотоядное любопытство, что мне становится не по себе.

— И как только твой ухажёр терпит твою работу?!

Я чудом не выплёвываю мятный чай обратно в кружку, поперхнувшись.

— Ухажёр? — хриплю я, пытаясь прочистить горло после внезапного спазма.

— Да! — она энергично кивает, мгновенно сбросив пару десятков лет от предвкушения сплетни. — Тот… огромный, широкоплечий джентльмен.

Она театрально расправляет плечи, пытаясь изобразить масштаб этого самого «джентльмена». Боже, если бы она знала...

«Джентльмен», блин. Такой галантный, что от его ласкового мата у меня начинается судорога почек, а от «манер» — нервный тик. Его особый шарм — это превращаться не в сказочного принца, а в лохматое чудовище, которое пустит меня на фарш, если я встречусь с ним нос к носу!

— У меня нет никакого ухажёра! — чеканю я, стараясь придать голосу сталь официального рапорта.

Старушка лишь понимающе щурится, и по её морщинистым губам блуждает улыбка женщины, которая уже распланировала цвет штор на нашей свадьбе.

— Ну как уж нет. И ночью к тебе приходит… Под шефе. Правда, с другом,… а он мне, кстати говоря, совсем не по душе. Такой узкоглазый. Противный тип.

«Мне и первый-то так себе!» — хочется заорать во всю глотку, но вслух я выдаю лишь жалкое, надтреснутое:

— Это ничего не значит.

— Уверена? — она склоняет голову набок, просвечивая меня своим рентгеновским взглядом.

— Абсолютно! — отрезаю я, чувствуя, как щёки начинают пылать вопреки ледяному тону.

— А мне вот кажется, Асенька, что ты ему очень нравишься…

И идея утопиться в кружке чая — звучит как лучший план на этот вечер. По крайней мере, это честная смерть, без примеси этого дикого сюрреализма.

«Нравиться» такому животному — сценарий хуже не придумаешь. Алевтина Андреевна, конечно, дама старых правил и высоких идеалов, она и представить не может, что в мире Макса «нравиться» означает либо подчинить, либо сломать, либо сожрать.

Я хмуро молчу, надеясь, что тема заглохнет сама собой. Но соседка, видимо, решила выжать из этого «романа» все соки.

— Цветы вот он со вкусом подобрал… — она ласково касается бархатистых лепестков.

Я цепенею. Взгляд мечется от букета к её тонким пальцам и обратно к её лицу. Она улыбается так мило, по-доброму, но у меня по спине уже маршируют ледяные мурашки.

— Какие цветы? — туплю я, чувствуя, как реальность начинает крошиться.

— Вот эти, — она кивает на алое пламя в вазе. — Приходил тут несколько дней назад, в твою смену. Видимо, ты в ночь работала.

Несколько дней назад? Это что… после того цирка в борделе?

— Стучался долго. Ждал тебя, а потом… — Алевтина Андреевна даже голос понижает, мастерски изображая праведный гнев ночного гостя. — Психанул! Ох, как он разматерился, деточка! Напыжился весь, покраснел.… Зубы так стиснул, что я думала — стёкла в подъезде посыплются от напряжения!

Картинка складывается моментально. Быстро закипел. Раздулся от злости. Скрежет зубовный. Это сто процентов был Макс. Его фирменный стиль «обаяния». А других таких психов, у меня в окружении просто не водится.

— А потом швырнул букет прямо на лестницу и укатил на своей дорогущей машине… — печально вздыхает старушка. — Ну, я и подумала: чего добру пропадать? Красивые же цветы! С любовью куплены, видать!