— Случайно, — пизжу я, не моргнув глазом и без капли сострадания к его душевному спокойствию.

— Ща приеду! Ждите там!

— Нет, — жестко пресекаю я. — Сами разберёмся. Не переживай. Лишний шум нам сейчас не упал.

— «Не переживай»?! — выплёвывает он в трубку. — Да я с вами скоро ёбнусь окончательно! Ни дня, сука, без трэша не обходится!Вокруг вас пиздец материализуется из воздуха, стоит вам только пасти раскрыть!

Его гнев, передающийся через динамик, заряжает и меня. Внутри всё искрит. Хочется въебать — ему, в стену, себе по ебалу! Чтобы, сука, очнуться уже и перестать вести себя как ебучий кретин, вляпавшийся в историю с легавой.

— Всё, бля! — обрываю его пиздёж, чувствуя, как край терпения пройден. — Не пыли! Сказал же — сами разберёмся!

Волк ещё с минуту вдохновенно кроет меня матом, припоминая всех моих родственников до пятого колена, но в итоге, видимо, смиряется с неизбежным.

— Ладно, — бросает он уже тише. — Держи в курсе.

— Есть, — отвечаю я и скидываю вызов.

Мгновение стою в тишине проспиртованного коридора, глядя на погасший экран. Тяжело дышу. Ложь Альфе — это хреновая дорожка, но сейчас по-другому никак.

Взгляд на белую дверь — как на мишень. За ней она. Её запах — мой единственная нить, которая удерживает меня бездны. С одной стороны, этот аромат не даёт мне пойти ко дну, с другой — плавит мозги. И не только мне. Мой внутренний зверь уже без намордника, он скалится, чуя её, и это, сука, смертельно опасно для всех присутствующих.

Курить. Мне жизненно необходимо впустить в лёгкие яд, иначе я разнесу здесь всё к чертям.

Вылетаю на крыльцо. Боковым зрением отмечаю, как работяги корячатся, снимая с петель парадные двери, которые я недавно превратил в груду металлолома. Карнавал удался, ничего не скажешь.

Бляха, надо бы скинуть Мухе бабла на счёт, в уплату этого бедствия! Достаю мобилу, пара нервных тапов по экрану — улетает пол-ляма. Надеюсь, этого хватит и на новые створки для этого «дупла», и на ящик валерьянки для персонала.

Жадно затягиваюсь. Глотаю едкий дым один за другим, не давая себе выдохнуть, пока лёгкие не сводит отвратительным, болезненным спазмом. Только тогда медленно выпускаю плотную серую завесу, выстраивая стену между собой и миром.

Но мысли всё равно там — в палате. В её голове, в которую я мечтаю прорваться, как в защищённый бункер. Кто она такая, блять? Почему с ней всё так сложно, так неправильно, но при этом так до безумия охеренно?

Через пару минут ко мне притирается Муха. Вид у него — как у мясника после смены: белый халат заляпан кровью до самого подбора. Он с мерзким хрустом стаскивает багровые перчатки, отправляя их в урну, и тут же втыкает в зубы сигарету. Прикуривает, затягиваясь с таким животным наслаждением, будто это его последний вдох.

— Пули достали? — спрашиваю, поджигая вторую сигу прямо от тлеющего бычка первой.

— А то, — хмуро бросает он, выпуская струю дыма.

— А хули без наркоза?

Муха тяжело наваливается на стальные перила, глядя на меня так, будто я — его личное проклятие, пришедшее из ада. Пару затяжек он держит паузу, смакуя момент, и только потом выдавливает:

— Это вас София разбаловала. У меня тут не дворец морфия, Лис. Пулю поймал? Будь добр, терпи, как мужик.

Жестко. По-факту. И, сука, справедливо.

Я устало скалюсь, обводя взглядом парковку. Она вымерла. Наш визит сдул всех пациентов, как ураганом — желающих подлечиться резко поубавилось. Муха прослеживает за моим взглядом и морщится, как от зубной боли:

— Заебись бизнес... С вами, псами, я скоро по миру пойду с протянутой рукой.

Он швыряет окурок в сторону урны и, уже разворачиваясь, бросает через плечо:

— К Якуту заходи, он в норме. К девчонке пока нельзя. Как придут анализы — маякну.

Не дожидаясь кивка, он исчезает в пустом дверном проёме, где ещё недавно красовались мои «жертвы». Я добиваю сигарету до самого фильтра, чувствуя, как табак дерёт горло. Глубокий вдох, чтобы вытеснить из лёгких остатки кислорода, и я снова шагаю в этот стерильный ад, насквозь пропитанный антисептиком.

Когда я заваливаюсь в палату, Якут нехотя разлепляет веки. На его лице проступает некое подобие улыбки, больше похожее на гримасу боли:

— Давно меня так не кромсали… — хрипит он.

— Будешь знать, как под пули лезть.

— Из-за твоей девчонки, между прочим!

«Моей девчонки» — эти слова эхом бьют по черепу. От одной мысли об этом праве собственности хочется немедленно кому-нибудь вскрыть черепушку. Но я держу фасад, натягивая на рожу маску абсолютного, гранитного спокойствия.

Плюхаюсь на стул рядом с его кушеткой. Вид у Якута — полная лажа: замотан в бинты, как свежеиспечённая мумия, на белой марле проступают свежие бурые пятна. Но этот северный олень держится почище любого спецназовца — давит из себя тотальный похуизм, будто он тут на курорте, а не с дырками в теле.

— Волк звонил, — роняю я, и маска безразличия с его лица слетает в ту же секунду.

Якут впивается в меня взглядом: «И?»

— Орёт, как подорванный.

— Кто бы сомневался, — он снова скалится. — С вами, бляха, не соскучишься. Сначала один волчонка из деревни припер…

Это он про Феликса и его закидоны.

— Второй флешку проебал…

А это уже привет Ониксу.

— А теперь, сука, третий завис на легавой, которая в гробу видала всё наше волчье внушение…

А вот это уже, кажется, камень в мой огород.

— Об этом ему знать не стоит, — выцеживаю я сквозь плотно сжатые зубы.

— Что конкретно? Что ты, сука, ДиКаприо недоделанный, или что твоя копша — с титановой бронёй вместо мозгов?

— Бля… — протягиваю я, чувствуя, как внутри закипает свинец. Желательно и то, и другое.

Бесит. Бесит до хруста в кулаках, что я реально помешался на этой Зайке. И вдвойне вымораживает то, что я вынужден крысить это от Волка.

Якут, видимо, ловит мою волну бешенства. Он резко откидывает одеяло, пытается приподняться и, кряхтя от боли, выдаёт:

— Остопиздел мне этот лазарет!

Дверь в палату распахивается, и на пороге замирает медсестра. Девчонка вцепилась в поднос так, будто это её единственный спасательный круг в океане с акулами. Карие глаза испуганно мечутся между мной и Якутом. С виду — совсем малявка, из тех, что ещё вчера в куклы играли, но белый халатик, натянутый на неокрепшую фигурку, намекает на наличие совершеннолетия. Она нервно поправляет идиотский чепчик, сползающий на лоб, и выдавливает из себя вежливую, насквозь пропитанную страхом улыбку.