И только тогда я вижу её. Скрюченная, брошенная на грязный бетон, как ненужная кукла. Растрёпанные волосы липнут к лицу, а сквозь спутанные пряди на лбу зияет рана — кровь уже успела запечься темной коркой. Руки и ноги стянуты так, что кожа посинела.

— Если ты, заноза, сдохла, я тебя лично придушу! — рычу в пустоту, сбрасывая с плеча автомат.

Падаю перед ней на колени, хватаю за лицо, трясу.

— Ася! Ася! Очнись, бляха!

Пытаюсь услышать пульс, но в ушах и в мозгах так остервенело долбит моё собственное сердце, что я не слышу её жизни. В панике давлю пальцами на шею — слишком сильно, почти не контролируя мощь зверя.

Она издает слабый, свистящий вдох. Я резко отдергиваю руки, чтобы реально не прикончить её в порыве «спасения». Разрываю ленту на ногах, следом рву пластиковые стяжки на запястьях. На коже остались глубокие, кровавые борозды от «браслетов».

— Сука! — из горла вырывается утробный рык. Зверюга внутри окончательно срывает резьбу от этого зрелища.

Челюсть хрустит, меняя форму. Клыки режут дёсны. Пальцы сводит судорогой, кости начинают деформироваться, требуя выхода. Всю волю, до последней капли, бросаю на то, чтобы загнать волчару обратно. Но он уходит неохотно, скалится изнутри, требуя ещё больше крови за каждую царапину на её коже.

— Сидеть! — рычу самому себе, до боли сжимая кулаки.

И он подчиняется. Скуля, запирается в клетке из рёбер. Но я чувствую — это ненадолго. Не теряя ни секунды, сгребаю девчонку в охапку. Её аромат моментально бьёт в мозг, дурманя похлеще любого наркотика. Я стараюсь не дышать — моему зверю хватит и атома этого запаха, чтобы окончательно меня сломать к херам.

Вылетаю на улицу под аккомпанемент беспорядочных выстрелов. Неуёмный Феликс азартно добивает тех, кто и так уже не жилец. Да и похрен, пусть развлекается, мне сейчас одно нужно — чтобы эта копша в себя пришла!

— Жива? — бросает он, мазнув взглядом по обмякшему телу на моих руках.

— Жива, — выплевываю сквозь зубы, — но это ненадолго! Очухается — сам придушу! Феликс, там у трупа её ствол, доки и мобила. Забери всё.

— Есть! — он тут же стартует в здание, скрываясь в проёме.

Несусь к тачке, на ходу пытаясь сообразить: что дальше? Куда её везти? В особняк? Там свидетелей столько, что я потом задолбаюсь на вопросы отвечать. На базу? В бункер на цепь посадить? Ещё хреновее расклад.

— Её бы в больничку, — подает голос Феликс, внезапно выныривая из-за спины и запрыгивая за руль моей тачки.

— Точняк! — соглашаюсь, потому что своих вариантов в башке ноль. — К Мухе вези! Живо!

Прыгаю на заднее сиденье, сгребаю её на колени. Прижимаю это тощее, избитое тело к себе и… сука, до чего же паршивое дежавю! Вчера я был на месте Феликса: крутил баранку и лихорадочно соображал, что делать. А на моём месте сидел Оникс с умирающим одуванчиком на руках. А сегодня вот… Вселенная явно решила надо мной поиздеваться, провернув тот же сценарий!

Пока мы летим по трассе, я делаю самое опасное — то, от чего стоило бы бежать. Зарываюсь носом в её волосы и втягиваю эту наркоту полной грудью, до самого дна легких.

— Ахуенно… — утробный рык зверя вибрирует прямо в грудной клетке, вырываясь наружу.

Но я не могу остановиться. Тяну этот запах ещё раз, и ещё. Мозг вышибает напрочь, кости начинает выламывать с такой невыносимой болью, что я теряю связь с реальностью. Стискиваю копшу так сильно, будто хочу вплавить её в себя, стереть в труху, присвоить каждую клетку.

— Лис, бляха! — орёт Феликс, вскидывая ствол с транквилизатором.

Одной рукой он вцепился в руль, второй целится мне прямо в лицо. Один глаз на дорогу, второй — на меня в зеркало заднего вида, и взгляд у него сейчас максимально серьёзный.

— Волчару своего прибери! Иначе ёбну прямо в бубен, не посмотрю, что свои!

Скрежещу зубами так, что эмаль крошится, заталкивая оборотня обратно в преисподнюю. Дышать вообще перестаю, нахрен. Чую, мне сейчас много не надо: пара вдохов этого божественного аромата — и Зая пойдет вместо ужина, а я окончательно потеряю человеческий облик.

Неимоверным усилием воли разжимаю хватку. Копша безвольно растекается по моим коленям. Её руки безжизненно падают в стороны, голова свешивается на моём локте. И эти шелковистые волосы в центре кровавого хаоса кажутся единственным якорем, который ещё удерживает меня от окончательного падения в бездну.

И снова «здравствуй», клиника! Вышибаю дверь с ноги, в обратную, сука, сторону. А её, видать, только-только вставили — даже плёнку со стекла содрать не успели. Медперсонал, который от меня всё утро шарахался, теперь просто вжимается в стены. Администраторша с тихим «ух!» ныряет под стойку, а пациенты замирают с абсолютно непонимающими ебалами.

Муха вылетает из своего кабинета, как заведённый демон, готовый извергать пламя:

— Лис, сука! Ты опять?!

Я несусь на него, чувствуя дикое желание раскрошить ему череп, если он прямо сейчас не выдаст гарантию, что с ней всё будет ровно.

— Пилюлькин, не заводись! — Феликс коршуном влетает следом, перехватывая доктора. — Этот и так на соплях держится!

Муха фыркает, но то ли клятва Гиппократа в нём берёт верх, то ли элементарный инстинкт самосохранения — я сейчас реально не в себе. Челюсть онемела, скулы сводит так, что искры из глаз, а кожа на лице будто натянута на раскалённый металл.

— За мной! — командует докторишка, резко разворачиваясь.

Лечу следом, впечатывая шаги в керамогранит. Феликс, кажется, остался в приёмной — подчищать хвосты и пугать выживших.

— С этой что? — бросает Муха, срывая на ходу стерильные перчатки из автомата.

— Не ебу! — рявкаю я, едва сдерживая рык.

Он распахивает дверь процедурной. Я заныриваю первым, он следом. Вижу кушетку и буквально сбрасываю на неё девчонку. Реально сбрасываю — потому что «нежность» сейчас это, пиздец, не про меня. Не в такой патовой ситуации, когда зверь внутри уже примеряет её горло на зубок.

Муха без лишних церемоний приступает к делу. Сначала щупает пульс — судя по тому, что не матерится, он есть. Дальше ворочает её голову, осматривая ту самую кровавую ссадину, сканирует пальцами тонкие запястья, потом за каким-то хером принимается ощупывать бока.

Я вцепился в подоконник так, что дерево под пальцами жалобно стонет, и мысленно умоляю оборотня сгинуть нахуй, забиться в самый дальний угол сознания.

— Кости целы, — доносится до меня хладнокровный голос Мухи. — Глубокий обморок, возможно, сотрясение.

Он бесцеремонно приоткрывает ей веко и светит туда какой-то светящейся хуёвиной, похожей на фонарик.