Сидим с Ониксом друг напротив друга. Я на него пялюсь в упор, он сидит с закрытыми глазами, но, сука, мой взгляд кожей чувствует — напрягается, снова зубами скрежещет, как старый станок.

Самое время для задушевных бесед, ага. Декорации — зашибись. Мне уже окончательно похуй, поэтому я начинаю первым:

— Не думай, что я буду пытаться её отбить, — мой голос в пустом коридоре звучит на удивление тихо и хрипло.

Оникс медленно открывает глаза. В них — серая пыль и усталость вперемешку с яростью.

— Тогда какого хуя ты здесь?

— Не знаю, — выдаю чистую правду, дёргая плечом. — Она мне не безразлична, это факт. Скрывать не буду.

Он морщится, как от зубной боли, кулаки до хруста сжимает. Видать, в его башке картинка одна: как я снова буду пытаться затащить его девчонку в койку. Ошибаешься, брат! У меня на неё сейчас тупо не встанет, даже под дулом пистолета.

— Сначала хотел трахнуть, да, — вываливаю чистосердечное, глядя ему прямо в зрачки. — Было дело. Но сейчас… нет.

— И что, блядь, поменялось? — он буквально пронзает меня взглядом-рентгеном, ища подвох.

— Она твоя истинная, — отвечаю на полном серьёзе, без грамма стёба

Оникс замирает. Ярость в его глазах сменяется коротким недоумением. Он-то знает, что я — последний циник в стае, который в сказки про «половинки» верил меньше, чем в честных ментов.

— А меня, кажись, своё собственное проклятье настигло. Бля!

Оникс усмехается — криво, одними губами, но в глазах уже нет того бешеного желания вскрыть мне глотку. Он разглядывает меня, как будто видит впервые за долгое время.

— Чё за проклятье? — спрашивает ровно, и в этом голосе я слышу слабый отзвук нашего старого братства.

Эта интонация дарит надежду, что топор войны мы всё-таки закопаем. Сука, это же мой брат! Не по крови — по духу, по каждой прожитой заварухе. Мы же с ним всё делили: и последнюю корку хлеба, и радости, и даже первую бабу.

Решаю, что пора вывалить карты. Может, хоть так он свою ревность окончательно задушит и поймёт, что на его Дашку у меня в башке места нет. Достаю телефон, нахожу ту самую фотку Аси за секунду — она у меня всегда под рукой, как проклятый оберег. Протягиваю Ониксу.

Тот берет мобилу. Долго, пристально изучает мою копшу. Вглядывается в её погоны, в этот упрямый взгляд, а потом выдаёт с фирменным сарказмом:

— Фотка бабы в телефоне — это уже диагноз.

— Согласен, — устало бросаю я, откидывая голову на холодную стену.

Диагноз — это ещё мягко сказано. А то, что мой хер встает по стойке смирно только на эту легавую — это уже приговор. Окончательный и обжалованию не подлежит.

Вынимаю сигарету зубами, чиркаю зажигалкой. Пачку кидаю на скамейку рядом с Ониксом — тот подхватывает, прикуривает следом. То, что мы в стерильной больнице, сейчас вообще нахуй не волнует. Нам этот дым нужен больше, чем кислород, иначе точно разнесём тут всё по кирпичику от внутреннего передоза!

— Норм, — бросает он, возвращая мобилу с фоткой Аси.

— Я твоего мнения не спрашивал, — усмехаюсь я, затягиваясь до самого дна лёгких.

— Она же мент, — уточняет Оникс, будто это не очевидно по её колючему взгляду и форме.

— И ебашит по челюсти — будь здоров! — вспоминаю я наш «ласковый» контакт.

— Проблемная? — прищуривается он.

А хули нет?! Другого подарка от вселенной ждать не стоило! Если Лис вляпался, то в самый эпицентр катастрофы.

— Как и все они! — выдаю в ответ, намекая кивком в сторону операционной, где штопают его одуванчика.

Ржём оба — сухо, тихо, с хрипотцой. Закуриваем по второй, не дожидаясь, пока догорят первые. Больничный коридор заполняется густым табачным маревом, скрывая дыру в стене и наши окровавленные рожи. И в этом смоге мы сидим друг напротив друга и тупо пялимся в пустоту.

Пиздато будет, если у нас всё станет как раньше. До того, как в нашу дружбу на полной скорости влетела торпеда по имени Даша и разнесла всё в щепки. Кажется, шторм утихает, оставляя после себя только горький привкус никотина и общее на двоих безумие.

Вообще всё, что между нами произошло — полный зашквар, бляха! Из-за нихуя воевать начали, как два цепных пса над пустой миской. Ну, а хули — он залупаться начал, когда его волчара у руля встал, учуяв истинную. Там уже не мозги работали, а инстинкты. Да и я хорош, сука! Гордость и собственное эго шары залили так, что берегов не видел.

Ладно, хоть теперь всё на своих местах. Зная, что этот упрямый баран первым никогда на мировую не пойдёт, иду на таран сам. Подаюсь вперёд, протягивая ему руку:

— Мир?

Он долго, чертовски долго на мою лапу пялится, разглядывая рисунки на моей руке.

Видать, вспоминает, как мы эту татуировку били — тибетскую мазню. Молодые были, зелёные, рванули на Тибет, накурились там какой-то травушки-муравушки с местными шаманами... Ну, я на спор и ёбнул сие «искусство» аж на обе, сука, руки! Ебанутый, пиздец! Наутро ржали до хрипоты, глядя на этот шедевр. А сейчас вот — хожу с «рукавами» по самые гланды. И эти рисунки теперь напоминают не юношеский проёб, а то, что в самой хуёвой ситуации у тебя есть такой ахуенный друг. Брат. Твоя опора!

— Мир! — выдыхает он и сжимает мою лапу так, что кости трещат.

Ахуенно! Это именно то, что сейчас было надо — понимание, что прежняя жизнь возвращается, и мы снова одна стая.

— Ты это… возвращайся в стаю, — выдыхаю я вместе с сизым дымом, глядя куда-то в потолок.

— Что, заебался воевать с моей прогой? — Оникс скалится, довольно так, по-хозяйски.

— Братан, это не прога, — прыскаю я сквозь зубы, качая головой. — Это ебаный набор алгоритмов под названием «Сломай мозг Лису»! — ржу, глядя на его мину. А он, ебать, нахохлился сразу, как пуп земли, важный такой!

Всё как всегда. По его ебалу можно прочитать только одно: «Я, бляха, король этого мира!». И, признаться, мне этого высокомерного ебала жесть как не хватало всё это время.

— А вообще… — добавляю я уже тише, — хуёво в стае без твоей вечно кислой рожи.

Он тихо смеётся, затягиваясь и хмурясь на дым. В этой мертвенной больничной тишине слышно, как чётко стучит собственное сердце и как нервы рвутся один за другим. Чпуньк-чпуньк. Натяжение запредельное.

Сейчас бы делать отсюда ноги. Рвать когти к Асе, потому что сил нет, как скучаю! Ворваться к ней, с порога зажать. Сразу раздеть, пока она не очухалась — натянуть по самое не хочу! И по щам получить в процессе, естественно. Она по-другому не умеет, темпераментная моя.