— Дыши, мелкая! Только дыши! — рычу я под нос, вписываясь в очередной поворот на двух колесах.

Впереди уже маячит козырек над входом в частную клинику. Я не собираюсь тормозить по правилам — я влетаю на пандус, вынося шлагбаум к чёртовой матери. Нам плевать на протоколы, нам нужно, чтобы наш ахуенный докторишка одуванчика вытащил с того света!

Торможу на ходу, из тачки выпрыгиваю. Оникс с одуванчиком следом. Мчим до выхода. Дверь рывком распахиваю, она бъётся о стену разбрасывая крошево стекла под ноги. Похуй, сейчас не до нежностей!

В клинике при виде нашего дефиле народ вжимается в стены. Посетители, врачи, санитарки — все врассыпную. Ещё бы, зрелище — полный пиздец! Два головореза, голых по пояс, все в копоти и чужой крови, тащат окровавленную девчонку. Чистый экшен, ебать, Голливуд отдыхает!

По коридору, забивая на правила, к нам уже несётся Муха — Альберт Мухин. Главный босс этой богадельни и ахуенный спец. Он в своё время Софию буквально с того света вытащил, так что одуванчика обязан собрать по запчастям. Спасёт, как пить дать, иначе я ему лично глаз на жопу натяну и моргать заставлю!

За Мухой пара санитаров — шкеты по полметра, пыхтят, тараканят к нам кушетку на колёсах. Оникс укладывает на неё одуванчика. Бережно так, сука... Я бы, наверное, так не смог. Слишком много во мне углов и зазубрин.

— Огнестрел! В грудь! — выкрикиваю я, потому что от Оникса сейчас человеческих слов не добьёшься. Ладно хоть в человека обратно перекинулся, и то радость, а то пришлось бы волка на каталке везти.

— Ясно, — бросает Муха, мгновенно переходя в рабочий режим. — Третья операционная! Везите!

Каталка дёргается, колёса визжат. Оникс — следом, как приклеенный. Но Муха замирает перед дверью, загораживая проход своим мощным корпусом:

— Тут будь! — отрезает докторишка.

— Нихуя! — рычит Оникс, и по коридору проходит вибрация от этого звука.

Я бы на месте Мухи его пропустил. Ну его на хрен, это же оборотень на пике срыва. Желваки на ебале ходуном ходят, в глазах — дикий пожар. Одно неверное движение, и Оникс его на ремни пустит. А Муха... он хоть и гора мышц, но всё-таки человек. Смертный, бляха.

Но Муха знает, с кем имеет дело. Про нашу породу мало кто в курсе, но он — в «клубе избранных». И даже это знание не заставляет его отступить. Стальные яйца у мужика.

— Такие правила! — надавливает он голосом, не отводя взгляда.

— Оникс! — решаю встрять, пока здесь не началась вторая серия бойни. Хватаю его за плечо, сжимая до хруста. — Дай им работать!

Оникс вцепился в металл кушетки так, что та жалобно хрустнула. Зубами скрипит, челюсти видать у него свело — того и гляди зубы раскрошатся. А потом медленно, по одному, разжимает пальцы, оставляя на поручнях глубокие вмятины. Двое санитаров, окончательно обосравшихся от его вида, дают по газам и увозят девчонку вглубь коридора.

Муха уже навострил лыжи следом, но Оникс перехватывает его за локоть и рычит прямо в лицо:

— Если она не выживет…

— Дай угадаю: разнесешь клинику до самого фундамента? — фыркает Муха, даже не моргнув.

Видать, Альфа ему уже читал лекции о «темпераменте» нашей породы, пока ждал Софию из операционной. Ну и заебись. Если док в курсе, какой филиал ада здесь разверзнется, если одуванчик загнется, — будет пахать за десятерых.

— Сделаю всё, что в моих силах! — бросает Муха и уходит за каталкой, на ходу бросая медсестре: — Мария, запиши: на понедельник вызвать строителей. Кажется, во втором крыле снова намечается капитальный ремонт…

Не успевает дверь за ним захлопнуться, как Оникс с разворота ебашит в стену. Кулак проходит сквозь гипсокартон и кирпич как сквозь масло, пробивая её к хуям насквозь. Пыль, крошка, грохот — классика нашего «культурного» отдыха.

— Эй, — зову его, пока он окончательно не ушел в астрал. — Она справится! Точно справится!

— Проваливай... — рычит Оникс, и звук этот идет откуда-то из самых кишок.

— Она не только тебе дорога, — бросаю я, видя, как он закипает.

В глазах у него — багровый туман. Хватает меня за плечо, заносит свою лапищу, сжатую в пудовый кулак. А я стою и думаю: «Ну, сука, и заебись! По щам получить сейчас — самое то, хоть мозги на место встанут». Готов уже принять подачу, но тут в нашу симфонию врываются еще двое.

Феликс вклинивается между нами, плечом отталкивает Оникса.

— Всё, хватит! — зырит то на него, то на меня, как дрессировщик на взбесившихся тигров.

— Оникс... — подает голос рыжая ведьма, подходя ближе. — Пожалуйста, не здесь.

Тот зубами скрипит так, что искры скоро полетят, но всё-таки кивает. Сдувается немного. А жаль! Я уже настроился на хорошую затрещину, адреналин-то девать некуда.

— На, прикройся лучше! — Вера швыряет Ониксу какую-то футболку. — И ты надень! — вторая летит мне прямо в рожу. — А то с ума сведёте пациентов своими торсами в крови... у людей, может, сердце слабое!

— Да хоть жопа! Похуй! — отчеканиваю я, но шмотку всё-таки натягиваю. Плечи жмет, футболка явно не моего размера, но хоть прикрыл этот кровавый маскарад.

Тело деревенеет, мышцы наливаются свинцом, и меня неумолимо тянет к полу. Я сползаю по стене, усаживаясь прямо на холодный гранит. Рыжая что-то безостановочно трещит Ониксу, пытаясь склеить его разлетающуюся психику, Феликс жалобно вздыхает, а я, сука, глаза закрываю — и перед лицом снова Ася!

Что бы я делал, если бы это её сейчас «шили» в операционной? Ёбнулся бы, наверное, окончательно. Одно знаю точно: если её сердце перестанет биться, я этот мир в клочья разорву, камня на камне не оставлю!

Так, надо переключиться, пока эта дьявольская девчонка не захватила мои мозги.

— Ты чего прилетел? — спрашиваю Феликса, не открывая глаз.

— Волк отправил, — отвечает он, присаживаясь рядом. — Софи волнуется, да и мы все…

— Как Якут? — хриплю я, вспоминая, как тащил его тушу с поля боя.

— Что с этим цепным псом сделается! — фыркает Феликс в своей обычной драматичной манере. — София его сейчас скальпелем пару раз потыкает для профилактики — и очухается наш «северный олень». Жить будет, ещё и добавки попросит.

Я усмехаюсь. Якут — кремень, его просто так не свалишь. Но в коридоре снова повисает эта давящая тишина, прерываемая только тихим скулежом Оникса. Он сидит, вперившись взглядом в одну точку, и я кожей чувствую его неуёмную боль.

Больничное крыло окончательно вымирает. Санитарки вместе с админами, от греха подальше, вывели последних пациентов — видать, наш вид и дыра в стене подействовали убедительнее любых инструкций по эвакуации. Даже Феликс с Ведьмой куда-то испарились, оставив нас в этом стерильном склепе. А я сижу. Сам не знаю, какого хера до сих пор здесь торчу.