Юнец-сержант пропускает нас через решетку, бросив на прощание глупое:

— Всего доброго!

Девчонка вспыхивает от его слов — жутко злая, недовольная, но ахуенно забавная!

Иду следом. Зырю на её задницу, в обтягивающих брюках. Зачётный орех, видно упругий. Так и просит знатный увесистый шлепок. Но руки за спиной в наручниках, застёгнутых с «любовью» под завязку. Не пытаюсь их снять, хотя знаю, что справлюсь с ними за семь секунд с завязанными глазами и стоя на указательном пальце правой ноги!

— Прекрати пялиться! — фыркает она недовольно, явно почувствовав мой взгляд.

— А ты задницей так не валяй, и может поможет, — отшучиваюсь я.

Хотя нет. Нихуя тебе не поможет! Такая жопка просто не может мой взгляд не цепануть!

Копша тяжело вздыхает, мотает головой, поднимается по лестнице даже не оборачиваясь.

— Ты чего такая уставшая? — подмечаю. — Утомилась в поисках правды?

Она плечом дергает, отбиваясь от моих слов, но молчит. Ясно. Вид делает, что я ей омерзителен. А вот её сердечко пускается в скачку — пульс под двести с сальто и тройными пируэтами.

Решаю снова эту послушницу в погонах распалить.

— А правда в том, детка, что мы могли ахрененно провести эти двое суток вместо этого головняка…

Тормозит на ступеньках, разворачивается. Теперь с меня ростом, а всё ещё кажется мелкой — мелкой и жутко язвительной.

— Слушай, я уже поняла, что ты кретин. Не стоит мне лишний раз об этом напоминать!

— Давай напомню о другом, — выразительно вскидываю брови, она тут же напрягается. — Чмоки-чмоки в камере… припоминаешь?

Девчонка решается, видать, поиграть со мной. Демонстративно закатывает глаза к потолку, будто роется в крохах памяти, а после выдаёт голосом, упавшим до шепота, вибрирующим, как хвост гремучей змеи перед броском:

— Нет! Не припоминаю! — кривится. — Видимо, не впечатлили меня твои чмоки-чмоки.

А сама краснеет до ушей. Умора её злить!

— Пиздишь!

Уголки её губ едва заметно дрогнули — не в улыбке, в брезгливом спазме:

— Ты омерзителен!

Вот же сучка недотраханная! Кажись, под своим гнездом из волос на голове, прячет церковный апостольник.

Разворачивается и ускоряет шаг. Бросается в настоящий побег, видать, решила побыстрее от меня смыться, но я нагоняю. Перепрыгиваю через ступени, бросаю вслед:

— Сколько не беги, всё равно подо мной окажешься.

И я уж думаю, что она сейчас бросит фразу на подобие «я не такая!». Но вместо этого она фыркает, кажется, матерится. Ещё немного, и бзданёт милая Зайка. Лишь бы хвостик не отпал!

Врывается в какой-то кабинет. Я следом. Там служивый вскакивает с кресла, отдавая честь. Копша без разговоров кидается с расспросами:

— Вещи задержанного здесь? Зотов постановление прислал?

— Да-да, всё готово! — служивый двигает коробку по столу, сверху кладёт бумагу.

Девчонка хватает листок, вчитывается или вид делает, чтобы не замечать моего похотливого взгляда. А я оторваться от неё не могу. Трахнуть её хочется до зубовного скрипа. И не только мне. Волчара внутри переворачивается, скребётся, кажись, взвоет сейчас, напоминая о своей жажде. Давно не превращался. На базу приеду и исправлю. Волку нужна прогулка — это факт. Чем дольше его запираешь, тем больше он на волю просится. Но сейчас не до хуйни. С ним после разберусь.

Смотрю на парнишку, тот ловит мой взгляд. Бледнеет, бедолага. Кивком головы указываю ему на дверь. Пацан сперва моргает на меня взглядом, полным отупения, а потом кажись до него доходит. Подпрыгивает и бросает что-то вроде «меня Зотов вызывал» — и испаряется, оставляя нас наедине.

— Может, уже наручники снимешь?

Зайка стреляет в меня взглядом:

— У тебя ещё десять минут заключения.

— Можем по-другому их скоротать, — скалюсь во все тридцать два. Знаю миллион вариантов и чуть больше поз, которые капитану Зайке явно зайдут.

— А знаешь, — вдруг её голос меняется. Становится более радостным, словно в её мозгу взорвалась гениальная идея. — Это сработает!

И не успеваю моргнуть, как она освобождает меня от наручников и заявляет с голосом, полным решимости:

— Пристрелю тебя, извращенец, если попытаешься меня коснуться!

Ебануться, какая отвага! Заслуживает восхищения и моей улыбки, которая снова растягивает губы в разные стороны.

Она снова отворачивается к коробке, перепроверяет вещи по списку с дотошностью и канцелярской святостью. Сто пудов, она не грешит лишь потому, что в должностных инструкциях это не прописано. Решаю на это и давить.

— Тебя ж посадят, — говорю, растирая следы на запястьях.

— Смягчающие обстоятельства — убийство в состоянии аффекта, — выговаривает та, а после оборачивается с осанкой стальной пружины, усаживается на край стола, и на её лице появляется безжалостная улыбка. — Смягчающие, но для тебя нифига не приятные!

Максимальная стерва! И меня рвёт на части. С одной стороны, хочется аплодировать этой ледяной богине войны стерильной до зуда, а с другой — меня забавляет, как отчаянно она пытается спрятать за этой смелостью и показной бравадой простую человеческую панику.

— Твои вещи, — хлопает она по коробке. — Проверяй.

Подхожу почти вплотную. На этот раз она не убегает, не отшатывается, продолжает восседать на краешке стола, превращаясь в элемент интерьера, и при этом, провоцируя, видимо желая привести свои глупые угрозы в действие.

Эх, малышка, знала бы ты, что меня твои пули едва ли ранят! Стоит тебе выпустить их из обоймы, как их тут же мой волчара пережуёт и выплюнет.

Но я держу дистанцию — в два с половиной сантиметра. Угрожающая близость, от которой она дышать перестаёт. Раскладываю по карманам вещи: паспорт, бумажник, телефон. Часы застёгиваю на руку. Она всё это время смотрит с таким холодным безразличием, будто решила до конца играть в хранительницу казённой девственности, но я же знаю, что в ней сейчас взрывается вулкан. Чую это нутром! Её остервенелый пульс, рваные вдохи. Даже чувствую, как сонная артерия на её шее подрагивает от напряжения.

Заканчиваю со своими шмотками и иду на абордаж. Один рывок — быстрый и стремительный. Она даже до кобуры мыслями дотянуться не успела, как уже в моих руках. Обе её руки в захвате моих пальцев за её спиной. Она начинает вырываться, но не вопит — кряхтит, сопит, матерится сквозь зубы. Хватаю свободной рукой её лицо и впиваюсь в сладкие губы.