Взяв тряпку, по виду близняшку одной из тех, что были у меня в институте, начинаю медленно стирать формулы с доски. Ткань невнятного, подтухшего цвета и такого же запаха размеренно скользит по доске, стирая формулы.

Интересно, что именно профессор Холл имела в виду под «убраться»? Справиться со всей аудиторией мне точно не по силам... Все помещения в академии огромны для простой смертной вроде меня, и эта аудитория не исключение.

Бесшумное появление гостя прерывает мои печальные размышления. Я чувствую спиной его тяжёлую силу, укутывающее и давящее состояние мигом передаётся мне даже сквозь защитный амулет.

— Опять ты, — сказала я, продолжая натирать доску.

— Опять вы, — выделяет Дэвид. — Ты должна соблюдать субординацию.

— Ещё чего… Не буду я выкать студентам, даже если это старшекурсник.

— Смешно, — замечает он. — И да, я здесь практикуюсь и работаю. Это мой кабинет на остаток дня.

— Закончу с доской и занимайтесь своими делами, сколько влезет… — Бурчу я и затихаю от волны жара, окутавшей мою спину.

Дэвид хмыкнул, кажется, прям у меня над ухом. Набрав воздух полной грудью и резко выдохнув, я оборачиваюсь. Мужчина уже сидит вполоборота за преподавательским столом, разложив бумаги, изучая меня. Растрёпанная, в серых джинсах, в чужой мятой мантии, насупленная — так и стою перед ним.

— За что тебя оставили?

— Как сказать.... — «не могу же я сказать, что я бестолочь», проносится в голове. — Ничего такого. Безынициативность при отсутствии выдающихся талантов.

Он снова хмыкает, и по чётко очерченным пухлым губам ползёт капризная усмешка.

— Значит, не экстерном и не перевод. А чем же ты у нас занималась до третьего курса?

— Наверняка сестра вам всё рассказала. Я спокойно жила и училась на историческом. Не моя вина, что письмо потерялось. Два года где-то валялось. Может, подать жалобу? Не подскажете?

Я ожидала, что он рассмеётся, но вместо этого улавливаю холодную волну раздражения. Злость? Лучше бы он снова подпалил мне волосы...

Аккуратно стянув амулет, я прислушиваюсь к его состоянию. Не злость, скорее досада. Осознание. Интерес? Ощущение, что он не на девушку смотрит, а пазл собирает.

— Кто тебе его принёс? — Произносит он тихо.

— Женщина в сером плаще, отдала прям на остановке, — растерянно отвечаю я. Для него это важно. И дополняю: — Она меня коротко проинструктировала, что делать...

— Как она выглядела? — перебивает меня Дэвид. — Ты видела её в Ашморе?

— Как? — Я задумалась. — Да никак. Обычно. Непримечательная женщина... Ммм... Пожалуй, не видела, но я не особо гуляю. Нет, она не совсем… Не знаю, не запомнила её. Только что осанка хорошая и капли дождя, кажется, до неё не долетали, замерзая, но я не уверена.

Дэвид отводит от меня взгляд и смотрит в окно.

— Что? — спрашиваю, не выдержав, я.

— Ничего. — Челюсть мужчины сжалась, под кожей заиграли напряжённые желваки. — У нас налажена система отслеживания. Магический реестр. Письма готовы к отправлению с момента пробуждения дара. Ошибок быть не должно.

Мы молча смотрим друг на друга с минуту, пока Дэвид наконец не произносит:

— Знаешь, Мари, тебе стоит брать дополнительные занятия.

— Что?

— Ты не могла просто «потеряться», — отчётливо произносит он. — Кто-то убрал тебя из реестра. И мне кажется, тебе очень нужны дополнительные занятия.

У меня мигом пересыхает во рту.

— Зачем?

— Что именно? Учиться? — Насмешливые чёрные глаза пробегают по моему лицу. — Сама как думаешь? Кстати, я беру отстающих. А сейчас тебе пора. Обратись в ректорат по поводу дополнительных занятий.

— Ты что-то знаешь? Ты мне... расскажешь? Ты пугаешь меня.

— Вы. Я подумаю. И да, не болтай каждому встречному о потерянном письме. Тебе пора.

Мужчина отбирает у меня тряпку, и я мельком чувствую кончики его горячих пальцев.

Дэвид выставил меня за дверь.

Он точно что-то знает. Вопрос, расскажет ли… И отчего-то я пугаю и притягиваю его больше, чем просто привлекательная студентка.

Когда я вернулась в комнату, Софи уже была там: сидела на своей кровати, заваленной учебниками, и выглядела так, будто только что сошла с рекламного плаката Академии. Волосок к волоску, идеальный хвост, ни одной лишней складки на мантии. Не скажешь, что она успела побывать на тренировке.

— Ты уже здесь? Профессор Холл решила, что мне не хватает любви к чистоте, — я бросаю сумку на свою кровать. — Отработка.

Софи сочувственно хмурится.

— Оу, порой Холл та еще мегера. Она считает, что магия больше дисциплина, чем дар. Но ты можешь взять это на вооружение. Запишись к ней на дополнительные занятия.

— Кстати об этом. Твой брат предложил мне записаться к нему. Чем от занимается?

— Он помощник ректора.

— Не студент?

— Лет пять, как не студент. — Насторожилась Софи. — А что?

Она говорит о нём буднично, но я чувствую, как её «вакуум» дрожит лёгкой рябью.

— Выгнал меня с отработки, — пожимаю плечами, вспомнив его тяжелый взгляд. — Сказал, что это его кабинет на вечер.

Софи замирает, перелистывая страницу. Потом вдруг откладывает книгу и смотрит на меня с жалостью и нежностью.

— Знаешь, Мари, я видела, как ты на него смотрела на кухне и как подруга обязана предупредить. Хоть он и мой брат…

— Не говори ерунды! — Отмахиваюсь я и пытаюсь отвернуться, и тут же сама себя останавливаю.

— Мы, девочки, все ещё верим в сказки, даже в наш просвещённый век. В то, что «плохого парня» можно излечить любовью. Часто в пример приводят искусство Кинцуги. Ты знаешь, что это?

Я киваю, но Софи продолжает, игнорируя мой жест.

— Японцы превращают изъян в главное украшение, — продолжает она, завороженно глядя в пустоту. — Вместо маскировки трещин они подчеркивают их золотым лаком. Разбитая ваза становится уникальной. Так и мой брат. Он прекрасен, он чудесный человек... Он умен, талантлив и красив, но слишком много требует. Знаешь, Дэвид как такой предмет декора: смотреть можно, а вот использовать как посуду для утреннего кофе не стоит. Слишком рискованно.

Внутри меня просыпается историк, тот самый, что три года в институте глотал пыль архивов и сдавал эстетику периода Муромати.

— Вообще-то, — прерываю её ликбез, — это довольно поверхностная трактовка. Сёгун Асикага Ёсимаса, благодаря которому техника стала популярной, ценил в кинцуги именно функциональность. Когда ему вернули любимую чашу из Китая на грубых скобах, он пришел в ярость не потому, что это было некрасиво, а потому, что она протекала. Японские мастера предложили лак уруси именно как способ вернуть предмету жизнь, а не просто сделать его экспонатом. Если реставрация проведена верно, вещь становится даже прочнее оригинала. Она снова становится посудой, Софи. Я разбираюсь кое в чём.

Софи замирает. Её милая улыбка на мгновение превращается в тонкую линию оскала и, кажется, хрустит челюсть.

— Раз ты такая умная, — в её голосе впервые проступает ощутимый металл, — то должна знать и про ограничения в эксплуатации. Чтобы отреставрированная вещь служила долго, за ней нужно ухаживать бережнее, чем за обычной. Только ручная мойка. Никаких микроволновок — излучение разрушит структуру лака. Нельзя замачивать, иначе золотой шов отслоится. Нельзя наливать кипяток в ледяную чашку — перепад температур убьёт её.

Она медленно приближается и заглядывает мне прямо в глаза.

— Думай сама. Дэвид — это чашка, за которой нужно ходить на цыпочках. Один неверный градус, одно погружение в холодную реальность и всё треснет. Ты готова всю жизнь быть «мягкой губкой»?