«Правила временного размещения для студентов с трансцендентными способностями». Дальше — инструкция: отметиться у профессора Гольдбаума, получить временный доступ в архив и столовую. Ниже приписка: «Одновременно Академия принимает до трёх студентов с даром темпорального перехода. Проживание — крыло №4, свободные комнаты 12, 16. Если нет свободных комнат, обратитесь в деканат».

— Три студента, — недоуменно повторяю вслух. — Это что, не редкость?

— Не такая уж, — Дэвид внимательно изучает объявления. — Большинство новичков прыгает на минуты. На пару часов максимум. У некоторых это считается рутинной практикой — заглянуть во вчерашний день и повторить материал перед экзаменом, но, конечно, речь о старших курсах. Однако в ряде случаев бывает, что студенты задерживаются на месяцы, в редких случаях — на годы. У водников свои особенности обучения. Но полный перенос более чем на сутки у первокурсников... Исключение.

— Как у Кьяры… Погоди. А в нашем времени есть студенты из будущего?

— Это закрытая информация, — отрезает Дэвид. — Да. Полный перенос — редкость. И он требует других условий. Специальных комнат-якорей. Иначе нестабильных одарённых может начать мотать по времени, а это даже для водников нехорошо.

Он указывает на конец коридора, где виднеется тяжёлая дубовая дверь с выжженным символом воды.

— Крыло номер четыре. Комнаты для темпоральных практик. Логичнее всего искать её там.

Мы движемся дальше, и я задаю вопрос, который крутится в голове с того момента, как мы вошли в это крыло.

— Ты хорошо ориентируешься. Ты здесь жил?

Дэвид бросает на меня короткий взгляд.

— Да.

— Боевой маг?

Кивок. В свете масляных ламп он похож на падшего ангела.

— Расскажешь мне? Или скажешь, что не время?

Дэвид замедляется и делает лёгкий пасс руками, что-то проверяя:

— Что именно?

— Всё, что сочтёшь нужным. Сперва ты игнорировал меня на занятиях. Потом ты говорил, что расскажешь, когда придёт время. Про меня, про себя… Про этот мир! Мы идём по пустому коридору в прошлом. Нас не видят и не слышат. — Добавляю жалостливых ноток в интонацию. — Пожалуйста.

— Знала бы ты, какая чуйка у нашего брата, — он грустно усмехается. — Не уверен, что тебе это поможет.

И начинает рассказ.

— Я рос в очень необычной семье. Я про ту, где родился. Мой дар проснулся рано, говорили, это из-за матери. Она была очень сильным эмпатом. Отец, конечно же, — боевой маг, огонь. Меня учили дома. Кстати, ты знала, что есть приюты для магически одарённых детей из «плоских» семей? По-хорошему, тебя должны были забрать в такой. Но сейчас это неважно. Так вот, мне было шестнадцать, когда родители погибли. За год до поступления в Ашмор. Отправлять меня в казённый дом не было смысла, и Эшфорды, старые друзья нашей семьи, меня приютили. Несмотря на разное мировоззрение и социальный статус наши семьи были близки.

После того, как погибла мама, начались проблемы с контролем. Знаешь, в доме у Эшфордов я испортил столько вещей, что на эти деньги можно было купить небольшой замок. — Он усмехается, но голос заметно теплеет. — Поджигал шторы. Плавил дверные ручки. Я помню, как перепугалась Софи, когда впервые при ней полыхнула гардина. Совсем малышка.

— Софи? — спрашиваю я. — Как она отреагировала на названого братца?

— Ей было всего шесть. Она была милой и очень старательной. Представляешь, до пробуждения дара ещё лет пять — у Эшфордов в роду все ранние, — а она изучает пассы, разучивает схемы. Так вот. Когда я поступил в академию, то постоянно был на грани отчисления. В Академии все знали, что я воспитанник Эшфордов, хоть и под другой фамилией. Конечно, меня зачислили в боевое подразделение. Не знаю, была ли это протекция приёмных родителей или так меня было проще контролировать, но я жил здесь с первого курса. Обладая серьёзной силой, я подчас не могу её контролировать, плюс гормоны. — Дэвид смотрит на меня. — Ты думала о том, как связаны сила и гормональный фон?

— Не знаю, — задумчиво бормочу, — по себе не замечала особенных изменений. А в переходном возрасте всем плохо... А что потом? После поступления?

— Потом? — Дэвид пожимает плечами. — Всё как у всех. Экзамены. Служба. Потом я решил, что хочу уйти в преподавание — помогать тем, кто не может справиться со своей силой.

— И всё? — Недоверчиво хмурюсь я. — Никаких тайн и секретов, для чего ты вернулся в академию? Ты толком ничего не рассказал…

Мы заворачиваем в боковой проход. Здесь темнее — масляные лампы горели через одну.

— Нечего рассказывать. Тебе может показаться это недостоверным, — чеканит Дэвид, — но есть вещи, которые неприятно вспоминать, и со временем они стираются из памяти.

— Расскажи, пожалуйста. — Я легонько давлю, выпуская щупальце силы.

— Ты не знаешь, что это такое, когда тебя боятся однокурсники. — Поколебавшись, продолжает мужчина. — Называют монстром — и это не подтрунивание, они действительно боятся, что от любого косого взгляда ты вспыхнешь и можешь их сжечь. Просто по неосторожности. Лайла была первым человеком, кто не боялся надо мной смеяться. Мы сблизились.

Он замолкает. Её имя произнесено мягче, чем раньше. Кажется, сегодня Дэвид сказал больше, чем за всё время нашего знакомства.

Я вспоминаю сцену в архиве, хочу задать вопрос, но чувствую, что ещё не время. Для этого не нужна эмпатия.

— А как же Софи?

— Она была совсем малышкой, ничего не боялась. Хотела стать великой колдуньей. —

Улыбается он и продолжает: — Боевые маги жили здесь, этом крыле. У каждого — своя комната-якорь. Закреплена за доминирующей стихией, за параметрами магии, за темпоральной сигнатурой. Старшекурсники-маги воды могли прыгать во времени прямо отсюда. Порой — чтобы просто отоспаться.

— Ты уже путешествовал, — вдруг осенило меня.

— Совсем немного. Поэтому, — он останавливается у двери с номером четырнадцать, — Кьяра, скорее всего, остановилась здесь.

Он толкает дверь. Нас встречает пустая, спартанская комната. Окно выходит на внутренний двор, а не на море. Полуторная кровать, письменный стол, шкаф. На столе лежит раскрытая тетрадь. Я подхожу ближе. Определённо, почерк Кьяры. Последняя запись была сделана явно второпях: «Я нашла её. "М". Они?..» Дальше — обрыв, чернильное пятно, словно перо выпало из рук.

— Она была здесь, — прислушавшись, произношу я. — Совсем недавно. Буквально пару часов назад. Я остро чувствую её энергию. Куда она могла деться на ночь глядя?

Дэвид оглядывается. На спинке стула висела мантия Кьяры, синяя, с вышитым водным знаком. Рядом, на тумбочке, стоит фотография в деревянной рамке: женщина, мужчина, трое детей на фоне старого каменного дома. Бабушка и пёс. Семья.

— Она скучала по ним, — тихо сказала я. — Не знала, что она носит с собой это фото.

— Важно не это, — замечает Дэвид и берёт в руки тетрадь. — Она осознанно сюда провалилась. Фото в рамке. Кто носит с собой рамку? Замечала такое за ней?

Я провожу пальцами по фотографии.

— Она не закончила запись. Её прервали.

— Не паникуй раньше времени. Скорее всего, девочку вызвали к ректору. Это нормальная практика.

— Нет. — Я прислушиваюсь к отголоскам эмоций. — Что-то спонтанное. Смена чувств. Из раздумий в веселье.

— Ты быстро учишься, — Дэвид внимательно смотрит на меня. В его интересе скользит что-то новое.

Я ещё раз прислушиваюсь к эмпатическому фону. След Кьяры вёл дальше — фонил — вглубь крыла, в клубок, где терялся среди других.

— Что там? — Наискосок указываю направление.

— Тренировочные залы. Там всегда кто-то есть. — От Дэвида сквозит ностальгией, он определённо в настроении поболтать. — Подготовка здесь была жёсткой. Тренировки дважды в день, шесть дней в неделю. Это помимо основных занятий. Практика в полях, тренировки на полигонах, теория — в тех же аудиториях, что у вас, но с упором на разрушение.