И почему-то — того сияющего Сфинкса, который тогда на мгновение появился за её спиной.

Интересно…

Этот Сфинкс и есть её настоящий тотем?

Вопрос сам всплыл в голове.

Дэмиен уже хотел спросить Влада…

И вдруг поймал себя на том, что уже второй раз за вечер хочет спросить о Лане.

Он почему-то резко смутился.

Будто его поймали за чем-то очень личным.

— Да что со мной такое… — Дэмиен быстро сделал глоток чая.

В этот момент Влад с грохотом проиграл очередную шашку.

— Да это подстава какая-то!

Дед победно хлопнул ладонью по столу.

— Всё-всё, — проворчал Влад. — Не смотри на меня так, старый убийца.

Он встал, потянулся и хлопнул в ладоши.

— Так. Всё. Спать.

— Ещё рано, — автоматически возразил Дэмиен.

— Нормальные люди в лесу ночью спят.

— А ненормальные?

Влад усмехнулся.

— А ненормальных у нас перевоспитывают в учебке. На полигоне в Монголии.

— И что там?

Влад задумчиво посмотрел куда-то в стену.

— После тридцати шести часов на том полигоне баня с дедом покажется тебе пятизвёздочным курортом.

Дэмиен фыркнул.

Через несколько минут свет уже погас.

Изба затихла.

Только ветер шумел за стенами, да тихо потрескивали дрова в печке, отдавая угасающее тепло. Воздух пах сосновой смолой и сушёными травами, которые дед пучками развесил под потолком.

После бани тело казалось невесомым, а мысли впервые за долгое время перестали метаться, словно загнанные зверьки.

Дэмиен лежал под тяжёлым одеялом и смотрел в темноту.

А потом вдруг вспомнил.

Завтра двадцать восьмое апреля.

Его день рождения.

Шестнадцать стукнет.

Он тихо выдохнул и неожиданно улыбнулся в темноте.

Маму отпустят.

Лесю отпустят.

И он снова увидит Лану.

Наверное… это был хороший подарок.

Эйлиса аккуратно застёгивала молнию на платье, стараясь не смотреть Лане в глаза.

Платье было светлым — как почти вся одежда Ланы — но совсем не таким, какие она обычно носила.

Открытые плечи.

Открытые ключицы.

Тонкая, струящаяся по телу ткань, которая шелковисто и слишком ощутимо падала на бёдра.

Элегантное, дорогое, созданное явно не для равных переговоров, а для… другого.

И самое неприятное — это платье прислал Илай.

— Госпожа, — мягко сказала Эйлиса, — если вы придёте в закрытом пиджаке, он будет напряжён. А напряжённый Илай — это плохой Илай. Вам нужно хотя бы немного… расслабить его.

Лана посмотрела на себя в зеркало. Платье сидело идеально. Слишком идеально. Открытая кожа плеч казалась почти обнажённой, до ужаса уязвимой.

— Я не собираюсь его «расслаблять», — холодно сказала она.

— Но вы собираетесь выкупить семью мальчика, — тихо напомнила Эйлиса. — А Илай — визуал и эстетик. В закрытом бронированном костюме он увидит вызов и встанет в позу. Нам нужно, чтобы он подписал бумаги без сюрпризов.

Лана медленно выдохнула.

— Надеть платье с открытыми плечами — не одно и то же, что позволить ему отдать мать Дэмиена безумному Давиду, — проговорила она, глуша подступающую тошноту. — Но, если он попытается перейти границы, я разнесу весь его орден.

Эйлиса опустила глаза.

Мистиен стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на Лану так, будто готова была убить любого, кто скажет лишнее.

— Да пусть этот Змей подавится и этим ужином, и мечом, — буркнула она. — Когда-нибудь я придушу его его же дорогими эксклюзивными тряпками. Влад ему никогда не простит меча. А при случае точно ему свернет шею.

Лана не улыбнулась.

— Не раньше, чем сначала я заберу семью мальчика, потом верну меч обратно Владу, а потом спрошу с Илая и за этот шантаж, и за это платье. Он очень пожалеет, что посчитал Сварткранцев равным себе.

Она снова посмотрела в зеркало. На свои обнажённые плечи. На вырез, открывающий ключицы…

И в этот момент ткань на коже отозвалась липким, удушающим воспоминанием.

Тёмный.

Его пальцы, заставляющие её надевать именно такие вещи. Его тень, нависающая сверху. Понимание, что она не может отказаться, потому что за каждым её «нет» стоило чьё-то жестокое убийство. Ткань на плечах вдруг показалась не шёлком, а кандалами. Меткой пленницы, которую нарядили для хозяина.

Пальцы Ланы дрогнули. Грудь сжало в ледяной тиски.

Воздух в спальне стал плотным и тяжёлым, будто из комнаты резко выкачали весь кислород.

Она резко отвернулась, почти выскочила из комнаты и закрылась в ванной комнате. Дверь захлопнулась — и тут же с тихим щелчком заблокировалась магическим замком.

— Лана! — Мистиен бросилась следом, но ломать дверь не стала. — Лана, открой! К чёрту этого Илая. Мы отменим ужин! Он не посмеет сорвать сделку, он не отдаст семью мальчика Давиду. Я не верю!

Тишина.

Мистиен приложила ладонь к холодному дереву двери.

— Лана… пожалуйста. Открой.

Но Лана не открыла.

Она стояла, мёртвой хваткой уцепившись ладонями в холодный мрамор раковины, и пыталась сделать хотя бы один полноценный вдох. Ткань платья давила на грудину, как раскалённая броня. Открытая кожа плеч горела, словно от ожогов.

И под этим давлением прошлых лет рухнула последняя плотина.

Мир схлопнулся до крошечного, сдавленного пространства. В ушах мгновенно зашумело, глуша стук Мистиен в дверь.

Узкое, тёмное пространство. Запах старого дерева и пыли. Пальцы, впившиеся в рот, чтобы не закричать.

Детство. Тёмная щель под половицей.

И звуки, пробивающиеся сверху. Крики. Женские, рвущиеся, отчаянные.

И мужские голоса — гулкие, фанатичные, переполненные слепой яростью:

«Шлюхам — шлюшья смерть! Шлюхам — шлюшья смерть!»

Звук ударов. Скрежет металла. Хлюпанье. Плач, который резко обрывается.

Лана нависла над раковиной, её всю колотило. Горло сжало спазмом, к подбородку подступила тошнота. Прошлое с Тёмным Драконом и этот старый детский ужас беспомощности сплелись в один узел, выворачивающий душу наизнанку. Она снова была той маленькой девочкой под половицей, над головой которой убивают людей. Она снова была пленницей, которой диктуют, что надеть.

Пальцы дрожали так сильно, что ногти скребли по мрамору.

Она закрыла глаза и провела пальцами по воздуху — жест, отработанный годами безупречной самодисциплины.

В её ладони вспыхнул крошечный кристалл.

Он светился чужим, ядовитым, кислотно-зелёным светом. Неправильная магия. Самый быстрый и жестокий способ насильно погасить паническую атаку, выжечь эмоции дотла.

Её тайна и её слабость, о которой никто не должен был знать.

Лана смотрела на камень долго. Слишком долго.

Будто решала — нажать на этот спусковой крючок и превратить себя в куклу или справиться самой.

Она сжала зубы. Медленно выдохнула сквозь дрожащие губы.

— Это всё… уже прошло, — тихо, со скрежетом прошептала она в пустоту. — Это всё… больше никогда со мной не случится.

Камень в её руке дернулся.

— Ты сильная. Ты обойдёшься без этого.

Кристалл погас. Растворился в воздухе, не оставив и следа.

Лана осталась одна. Только она, тишина ванной комнаты и её собственное дыхание, которое она медленно, миллиметр за миллиметром, возвращала под контроль.

Она подняла голову и посмотрела в зеркало.

Лицо бледное, бескровное. Глаза — лихорадочно яркие. Плечи — открытые, выглядящие незащищёнными.

Но в её взгляде вместо дикого детского страха прорезалась привычная, острая, как сталь, ярость. Внутри что-то окончательно переключилось.

Она резко выпрямилась, сжала кулаки до белых костяшек и почти рявкнула на своё отражение:

— Соберись, тряпка! Это всего лишь ужин. А мальчик теряет мать!

Голос прозвучал жёстко, сухо и слишком громко для маленькой комнаты. Но именно этот хлесткий звук сбил последние остатки фантомного страха.

Лана вдохнула ещё раз. Глубоко. Ровно. Натянула на себя привычную бронированную маску.