Между тем Зорге узнал о готовности японцев передать нацистам — на основе только что подписанного соглашения между разведслужбами Японии и Германии — материалы донесений своего шпиона Люшкова, действовавшего в Советском Союзе. Майор Шолль, помощник военного атташе Германии в Токио, в июле 1939 года вернулся в Берлин, имея при себе полную копию всех этих материалов объемом более чем в сто страниц. Зорге удалось сфотографировать в германском посольстве этот документ и тотчас же с курьером отправить пленки в Москву. Как будет показано ниже, Москва своевременно приняла все необходимые меры.
В начале 1939 года Одзаки обратил внимание Рихарда Зорге на интенсивные работы, проводившиеся японцами на железнодорожной линии Харбин-Цицикар-Хайлар, а также на прокладываемую ускоренными темпами железнодорожную ветку Ганьчжур-Солон. Эти железнодорожные линии, приспособленные для быстрой переброски войск, пролегали в направлении границы Монгольской Народной Республики и заканчивались вблизи ее. К тому же дополнительные сведения о движении японских военных эшелонов, полученные Зорге из других источников, позволяли заключить, что японцы намереваются через Монголию вторгнуться в советское Забайкалье. Первый удар агрессоры нанесли 11 мая 1939 года: японский кавалерийский отряд в 300 сабель проник на территорию МНР на глубину 15 километров. Части монгольских и советских войск, находившихся в МНР в соответствии с договором о взаимопомощи между двумя странами, отбили эту атаку. После этого японцы стянули к монгольской границе крупные контингенты своих войск. Пограничная провокация быстро переросла в локальную войну, в которой семидесятипятитысячной армии агрессоров противостояли монгольско-советские войска численностью в 57 тысяч человек. С обеих сторон в боевых действиях временами участвовало свыше 1000 орудий и минометов, более 1000 танков и броневиков и около 900 самолетов.[291] Здесь Красная Армия впервые ввела в бой воздушно-десантную бригаду и танки, оснащенные огнеметами.[292] Химические войска Квантунской армии, готовившие к применению в боевых действиях бактериологическое оружие в своих лабораториях № 11 и № 731 в Маньчжурии, провели даже заражение вод Халхин-Гола бациллами тифа, паратифа и дизентерии.[293]
Разведчики группы «Рамзай» не жалея себя делали все возможное, чтобы помочь монгольско-советским войскам одержать победу, отстоять территорию социалистических государств. Одзаки составлял списки военных эшелонов, отправляемых по Южно-Маньчжурской железной дороге, Мияги добывал сведения о новых видах оружия и военного снаряжения, передаваемых для испытаний в японские сухопутные войска и ВВС, а также сообщал о настроениях среди различных слоев населения. Бранко Вукелич, приглашенный японским генштабом в числе других журналистов в период с 3 по 15 июля посетить район военных действий, дабы лицезреть «победу» японских войск, привез из этой поездки важные данные о японских аэродромах, их оборудовании, о количестве и типах базировавшихся на них самолетов, а также о складах военного снаряжения.
Центр в Москве постоянно интересовали сообщения о японских транспортах с войсками и амуницией. На этот счет у Зорге имелись относительно благоприятные сведения: министерство обороны Японии отозвало с фронта дивизию «Судзуки», а генерал-губернатор Кореи — две корейские бригады, с единственной целью уберечь их от уничтожения. Масадзане Ямана сообщал с острова Хоккайдо об отсутствии каких-либо военных транспортов сверх обычных. Мияги разведал обстановку на японских военных базах в Хайларе, Цицикаре, Харбине и Синцине, подсчитал количество танков и самолетов на базе снабжения в Куньчулине близ Мукдена.[294]
Сиге Мидзуно информировал из своего родного Киото о том, что дислоцировавшаяся там дивизия сухопутных войск в июле-августе отправлена не на монгольскую границу, а в провинцию Аньхой в Центральном Китае, где ее присутствие было явно более необходимым.
Незадолго до начала решающего сражения на Халхин-Голе командующий 6-ой японской армией генерал Риппо Огису пригласил делегацию германского посольства в Токио, в которую на правах представителя прессы входил и доктор Зорге, осмотреть участок фронта. В этом пограничном районе Зорге уже побывал в 1936 году в составе германской исследовательской экспедиции, подробно изучил его как возможный театр военных действий в случае японской агрессии и уже в 1937 году опубликовал следующий точный вывод, звучавший как предостережение: «Трудности большого военного похода сегодня еще технически непреодолимы. Контингент моторизованных войск, необходимый для осуществления военной экспедиции через территорию Монголии, намного превосходит имеющиеся в настоящее время… технические средства».[295]
Он всегда умел подмечать самое существенное: доктор Зорге со своей «лейкой».
Бригадный генерал польской армии в отставке Леон Дубицкий, в 1939 году сражавшийся в рядах Красной Армии на Халхин-Голе, а впоследствии исследовавший эти события и их подоплеку, пишет об этом: «Они (японское руководство — Ю. М.) пригласили некоторых военных атташе и иностранных корреспондентов посетить район военных действий… В числе приглашенных был и Рихард Зорге, пользовавшийся большим доверием как японцев, так и германского военного атташе. Он воспользовался этой уникальной возможностью и шаг за шагом собирал информацию о тех роскошных условиях, в которых жили на фронте японские генералы и офицеры; о структуре, боеготовности, дислокации и возможных перегруппировках японских войск в Монголии, а также о планируемых ими операциях; о наиболее слабых участках и «нервных центрах» их оперативных группировок; о запланированной готовности к выступлению 6-ой полевой армии. Я полагаю, Зорге незамедлительно передавал полученную информацию советскому руководству. Последнее сумело провести успешное контрнаступление, опередить японцев на четыре дня и тем самым их полностью обескуражить».[296]
Германский военный атташе полковник Матцки в разговорах с Зорге проговорился о том, что императорскому генштабу, по его сведениям, запрещено использовать сражение на Халхин-Голе для дальнейшего расширения агрессии против Советского Союза.[297]
К 23-му августа войска японских агрессоров были окружены на территории в 60 квадратных километров, а 31 августа Монгольская Народная Республика была окончательно освобождена от захватчиков.
В ходе этой милитаристской авантюры японцы потеряли около 61 000 солдат и офицеров, из них около 25 000 убитыми; кроме того, 600 самолетов, 100 автомобилей, 200 орудий, около 400 пулеметов и 12 000 винтовок.[298]
Управление разведки и контрразведки при главном командовании вермахта тоже отрядило в Маньчжурию наблюдателя — своего агента д-ра Ивара Лисснера. В своих мемуарах он, исходя из собственной точки зрения, резюмировал: «В то время в Маньчжурии происходили странные вещи… Молодым и горячим офицерам Квантунской армии не терпелось после стольких лет бездействия снискать себе кое-какие лавры на поле боя… Токио, стремившийся любой ценой предотвратить конфликт, отдал приказ снять с позиций в отдаленном монгольском районе, где шли бои, две корейских бригады и знаменитую дивизию «Судзуки». Однако, каким-то непостижимым образом Советы узнали об этом приказе задолго до начала его исполнения. Они увидели для себя уникальную возможность преподать урок японской Квантунской армии… Инцидент в районе Номон-хана четыре месяца спустя завершился сокрушительным поражением японцев. Офицеры и солдаты писали Тэнно (императору. — Прим. перев.) прощальные стихотворения и посреди вытоптанной монгольской степи делали себе харакири. Генерал Изо-гай, начальник генерального штаба Квантунской армий, был настолько взбешен тем, что на его армию легло такое пятно… что в его военном мозгу начали зарождаться планы укрепления позиций своих войск и продолжения боев с помощью нанесения первого удара по Чите, отомстив таким образом русским».[299]
