Старый бронзовый перстень на интеллект я тоже давно отдал ящеру Атлю Як-ша.

Голубой людоящер, управляющий моей лавкой в переделанной старой кузне, нуждался в этом артефакте больше меня. Ему приходилось общаться с клиентами, вести переговоры, запоминать цены, считать деньги, отслеживать запасы. Перстень помогал справляться с этой нагрузкой. Делал Атля чуть более сообразительным, чуть более красноречивым и убедительным, чуть более внимательным к деталям.

Как выяснилось, я не зря дал Граху и Ург Варгу серебряные диадемы.

Орихалку действительно не нравилось, что его крошат в труху и гораздо сильнее нежели, когда я его добывал: и, естетственно, он пытался ментально воздействовать на тех, кто это делал.

Но с венцами на головах Гракх и Ург Варг этого воздействия почти не ощущали.

Крик орихалка превращался в хриплый писк: назойливый, но безвредный, как жужжание мухи за стеклом. Они могли работать часами, не испытывая особого дискомфорта.

Конечно, это нельзя было сравнить с давлением, которое орихалк оказывал при плавке.

Когда руду нагревали до температуры плавления, когда твёрдые куски превращались в текучую, светящуюся массу, воздействие возрастало на порядок. Это был не писк, а уже пронзительный, оглушающий, бьющий прямо в центр сознания настоящий крик,

Я помнил свою первую плавку. Помнил, как сжималась голова, как плыли перед глазами цветные пятна, как хотелось бросить всё и бежать прочь, подальше от печи, от руды, от этого невыносимого давления.

Старая бронзовая диадема тогда едва справилась. А объёмы плавки благодаря моей новой сверхпечи должны были вырасти на порядок в скором времени.

Её конструкция была сложной, многослойной, с системой зачарований на удержание и концентрацию жара. Печь должна была достигать температур, при которых плавилось не только сталь, но и орихалк, и даже более тугоплавкие металлы и минералы.

Для работы с такой печью старой диадемы могло уже не хватить для защиты. Потому сегодня я изготовил себе венец из золота и пяти дымчатых кварцев, назвал я его «Обруч Чистого Разума». Его уже должно было хватить с лихвой, учитывая все-то же орихалковый перстень на интеллект на моем пальце.

Примерный внешний вид золотой цирклетки с раухтопазами

Четыреста килограммов орихалковой крошки и небольшой мешочек пепельного орихалка — вот что мы накопили на данный момент.

Я стоял в новой мастерской перед своей сверхпечью, разглядывая эти запасы, и не мог не испытать некоторого волнения. Моя печь теоретически могла обработать за один раз и целую тонну руды, а то и две, но для первого, пробного запуска четырёхсот килограммов было вполне достаточно. Не стоило жадничать и рисковать — лучше проверить всё на меньшем объёме, убедиться, что конструкция работает так, как задумано, а уж потом наращивать обороты.

Сверхпечь возвышалась передо мной массивным сногослойным и сложным сооружением. Форма её была нетрадиционной — не классический горн с открытым очагом, а скорее высокая, почти цилиндрическая шахта.

В верхней части печи располагался засыпной аппарат — моя собственная разработка, вдохновлённая смутными воспоминаниями о доменных печах из прошлой жизни. Это была система из двух створчатых люков, работающих по принципу шлюза: открываешь верхний, засыпаешь порцию руды и угля, закрываешь верхний, открываешь нижний — и содержимое проваливается в горячее чрево печи. Это позволяло подавать топливо и руду, не теряя драгоценный жар и не выпуская наружу раскалённые газы.

По бокам печи располагались два больших меха — но не обычных, требующих постоянной работы подмастерья, а магических. Я потратил на их зачарование изрядное количество собственной маны, но результат того стоил. Внутри каждого меха был встроен механизм с системой рычагов, пружин и противовесов, приводимый в движение небольшим кристаллом горного хрусталя, обрамленным в бронзу и зачарованным на ритмичное высвобождение маны. Мехи качались сами, размеренно и неутомимо, нагнетая в печь постоянный поток воздуха, обогащённого кислородом — ключевое условие для достижения высоких температур.

В нижней части печи находились две лётки — желобка для выпуска продуктов плавки. Одна, шлаковая, располагалась чуть выше и была предназначена для стока лёгких примесей — окалины, пустой породы, несгоревших остатков угля. Вторая, основная, металлическая лётка, находилась в самом низу и служила для выпуска расплавленного металла.

— Ну что, начинаемсс? — Гракх, стоявший рядом, потёр свои чешуйчатые ладони.

На его голове красовался новый серебряный венец с раухтопазом — совместная работа моя и Скарлетт. Венец плотно сидел на его вытянутом черепе, дымчатые камни мерцал в свете магических настенных светильников тусклым янтарным светом.

Рядом с ним стоял Ург Варг, массивный полуорк. На его голове — такой же венец. Скарлетт, наша юная хобгоблинша-кузнец, отошла чуть в сторону, но не покидала мастерскую — ей тоже было интересно посмотреть на первый запуск.

— Начинаем, — кивнул я, проверяя в последний раз свой собственный новый венец.

«Обруч Чистого Разума» — золотая изящная диадема, но также прочная, с пятью дымчатыми кварцами, вплетёнными в оправы вдоль окружности. Центральный камень, самый крупный, располагался точно над лбом, остальные четыре — по бокам.

Результат превзошёл мои ожидания. Надев венец в первый раз, я почувствовал, как вокруг моего сознания воздвигается прочный, но невидимый барьер — не глухая стена, а скорее упругий щит, способный отражать ментальные атаки, не блокируя при этом моё собственное восприятие. В сочетании с «Совиным» перстнем на моём пальце это давало мне защиту, которой должно было хватить даже против самого яростного демонического крика.

По крайней мере, я на это надеялся, ведь я стоял ближе всех и весь гнев будет направлен именно на меня.

— Гракх, уголь, — скомандовал я.

Зелёный людоящер кивнул и подхватил мешок древесного угля. Уголь был отборный — не обычные поленья, а специально обожжённая в углевыжигательной яме древесина твёрдых пород: дуб, ясень, немного железного дерева. Такой уголь горел жарче и дольше, давал меньше золы и почти не дымил.

Я открыл верхний люк засыпного аппарата. Внутрь зиял тёмный зев, пахнущий свежей глиной и едва уловимо — металлом и жаром (печь была предварительно прогрета несколько раз небольшим пробным огнём, чтобы выжечь остатки влаги из кладки).

Гракх опустил в люк первую порцию угля. Я закрыл верхний люк, открыл нижний — уголь с глухим шорохом провалился вниз, в чрево печи. Затем ещё порция. И ещё. Мы засыпали уголь слоями, формируя подушку топлива, на которой должна была начаться плавка.

Когда угля набралось достаточно, и мы полили его сверху дёгтем, я взял длинный железный прут с намотанной на конец паклей, пропитанной маслом, поджёг её скинул через всю ту же шахту вверху.

Огонь перекинулся на уголь сначала неуверенно, слабым красноватым свечением, потом всё ярче, всё жарче. Мехи уже работали, качались мерно и ритмично, нагнетая воздух. Тяга усилилась. Пламя заревело, наполняя печь рыжим, плясующим светом.

— Руда, — сказал я, когда жар стал ощутимым даже на расстоянии двух метров от печи.

Ург Варг подкатил тачку, гружённую мешками с орихалковой крошкой. Мы вскрыли первый мешок — внутри мерцала тёмно-серая пыль с алыми искорками, словно измельчённый закат. Я зачерпнул совком и высыпал в засыпной аппарат. Затем добавил ещё угля — слой руды, слой угля, слой руды, слой угля.

Так мы работали методично, не спеша, следя за тем, чтобы пропорции были правильными. Слишком мало угля — температура не поднимется до нужной отметки.

Печь гудела. Жар нарастал. Две тысячи двести градусов — температура, при которой орихалк начинал плавиться.

И тут я его услышал: крик.