Дверь моего кабинета захлопнулась за мной знакомым тяжёлым стуком, к которому я уже давно привык и воспринимал в такой поздний час, как окончание своего очередного долгого трудового дня. Нынче за окном лежал декабрь, и темнота за стеклом была плотной и казалась почти осязаемой. Я не спеша снял плотный плащ, перебросил его через спинку кресла и потёр виски: там, где под кожей уже третий день обосновалась тупая деловитая боль, похожая на мелкого кредитора, который никогда не забывает о моем долге.

Мой кабинет на втором этаже моего небольшого городского особняка встретил меня привычно: сейчас тут стояли книжные шкафы в три яруса вдоль левой стены и стол из тёмного дуба, полированного до такого блеска, что в нём можно было видеть отражение собственного лица, если сильно прищуриться. Лампа на столе горела ещё с полудня, хотя я был уверен, что распорядился потушить её.

Я не стал сразу садиться. Сначала прошёлся по комнате, рассматривая вещи, как будто надеясь, что в них обнаружится что-то, что поможет мне не думать об одном и том же или решить все мои насущные проблемы. Вот мои часы — медные, с эмалевым циферблатом, подаренные отцом на совершеннолетие. Когда-то они звучали точно, теперь опаздывают на полчаса каждый месяц, и я всё никак не могу добраться до мастера, чтобы их починить. Вот стопка бумаг на углу стола: три счета от гильдии строителей, два уведомления о задолженности, письмо от просителя. Всё это лежало и ждало, а после тихонько грызло моё время каждый день. Сколько я уже не видел жену с детьми?

Вот я, барон Адам Лествицы, стою в своём кабинете, в центре своего мира, и всё равно будто нахожусь где-то не там.

Я всё же сел, и кресло приняло меня с тихим скрипом, будто тоже устало.

Под столом, в шуфлядке с замком лежало то, что я предпочитал не замечать и не вспоминать: чёрная небольшая шкатулка, размером с кулак, из плотного дерева, которое я не мог точно опознать: слишком тёмное, почти поглощающее свет. В ней была монетка, паучья метка — такая же черная, оплетенная тонкими, хирургически точными линиями, переплетённых в сложный геометрический узор, который при длительном разглядывании начинал напоминать одновременно и паутину, и человеческий глаз, и нечто среднее между ними. Она была здесь, как чужой гость, который отказывается уходить, прикрывшись наигранной вежливостью.

Я снова посмотрел в окно.

Поимка банды Корвина и её последствия. Свидетель, скорее всего, должен был заговорить, и этого нельзя было допустить. То, как я избавился от этой проблемы было как вытащить занозу из пальца, только заноза оказалась крючком. Сто золотых монет ушли тихо и без остатка в нужные руки, и это само по себе было не самым неприятным. Потому что они потребовали ещё: попросили мою душу.

Фигурально, разумеется.

Но паучья метка в шкатулке, которую я не мог ни сжечь, ни выбросить, ни забыть, всё равно ощущалась как некая задолженность, зафиксированная не в банке, а где-то глубже. Я привык к конкретным вещам, к цифрам, к договорам с подписями и печатями. «Плеть» (как её называли в самых тихих, самых тёмных углах, куда заходят только те, кто уже ничего не боится и кому нечего терять) работала без печатей, без подписей, без предупреждений. Просто появлялась там, где ей нужно, и делала то, что необходимо.

В общем, цена оказалась куда серьёзнее, чем сто золотых.

Кроме того, я никогда не держал в банке столько, чтобы расплатиться с ними немедленно: мои деньги работали, они должны были работать, иначе зачем они вообще нужны? Пришлось вынуть с оборота значительные суммы и разобрать по частям несколько краткосрочных проектов, которые ещё не дали даже первую прибыль и ещё не вернули даже часть вложений. К тому же, упущенные возможности — это то, что никогда не записывается в бухгалтерских книгах, но список сей я вёл в отдельной тетради у себя в голове. Плюс, за экстренность, как известно, платят минимум вдвое, а в данном случае — втрое. Как итог, моя доля на рынке недвижимости, которую я методично выстраивал всю свою жизнь, просела в почти в эти самые три раза. Виконтство, которое я планировал получить, как бы невзначай, в течение следующих нескольких лет наращивая свои связи и финансовое могущество, стало куда менее достижимой целью. Что уж говорить про загадочного затворника Элиаса Золльника, его ученика, дворянскую честь и месть.

«И всё это из-за одного рыжего парня и его учителя-затворника. Хотя быть может стоить винить покойного главу „Ворона“? Нет, необходимо быть мудрее и винить лишь себя самого…»

В последнее время я как-то часто начал философствовать и думать о настоящих первопричинах всего, что со мной приключилась: Григорий Железнов, а точнее моя чрезмерная высокомерность и гордыня. Стоит ли винить непутевого подчиненного или злой рок судьбы? Нет, я либо должен был всё предусмотреть, либо, что ещё лучше, спокойно отпустить кузнеца, с которым я, если признаться себе честно, поступил не самым честным образом, пускай и считал тогда его самого дураком, что не мог просто элементарно хранить у себя все копии документов и записей.

«Да уж, действительно, стоило мне потерять добрую половину своей собственности и столько же влияния, как я превратился в необычайно мудрого старца. Или же это из-за того, что сейчас сам стал чье-то безвольной марионеткой?»

Я встал и прошёлся по кабинету ещё раз, уже медленнее. Напольное покрытие в этой комнате я знал наизусть и мог спокойно передвигаться по нему в абсолютной темноте: половицы у левого шкафа чуть скрипели, у окна были совершенно безмолвны, у камина — чуть по-другому. Я остановился у камина, хотя огонь уже почти догорел, и смотрел на тлеющие угли. Задумался о семье, о своей замечательно и терпеливой жене, что считал просто удачным трофеем, сделки моего отца, о моей дочери и сыне, коих я также почти не видел и занимался их воспитанием. Они жили на за стеной, у одного из поселений, в довольно просторном поместье, чья земля принадлежала мне, и была вручена вместе с женой в качестве преданного. Теми землями я также не особо занимался.

Мои мысли склонялись к тому, чтобы завтрашним же днём отложить на время все свои более-менее стабилизированные за эти месяцы дела и отправиться к семье, но декабрьский вечер принёс кое-что, чего я совершенно не ожидал.

Когда я сел обратно за свой стол и начал разбирать письма, мой взгляд скользнул по странному конверту, которого я ранее не замечал из-за его необычного матового чёрного цвета бумаги. На нем была тонкая серебряная нить, скреплённая печатью с тем же небольшим паучьим узором. Ни адреса, ни отправителя, только нить и печать, которые уже сами по себе были именем.

То, что мои люди не заметили, как в мой кабинет вошёл кто-то незнакомый и положил сюда конверт — это меня совершенно не удивило. Охрана у меня была относительно неплохая: в основном бывшие железные ранги, если сравнивать с авантюристами. Но по сравнению с теми, кто умел входить в кабинеты баронов через закрытые двери и тюремные подземные блоки, они были… ну, словно букашки, если называть вещи своими именами. Это не оскорбление, это просто факт.

Я взял небольшой нож для вскрытия конвертов (с костяной ручкой и с легкими следами потемнения в том месте, где я держал его своими пальцами) и осторожно вскрыл печать. Серебряная нить разошлась с тихим, почти неслышимым звуком. Внутри лежало письмо из плотной бумаги, на ней был текст: почерк уверенный, деловой, без единого лишнего завитка.

Я ожидал увидеть долгожданное задание или поручение: что-нибудь, что помогло бы мне закрыть долг перед этой организацией, снять метку, вернуться к жизни, где я бы не ощущал за собой паучьих нитей, прикрепленных ко мне словно к марионетке.

Вместо этого в конверте лежало деловое предложение. Такого я совершенно не ожидал. Брови мои поползли вверх, и я тут же почувствовал физически, как будто кто-то потянул меня своей мохнатой лапкой, используя при этом привязанную к моей спине невидимую тонкую серебряную нить.