Тонкий, пронзительный, но приглушённый — словно кто-то кричал из-под толщи воды или сквозь толстое стекло. Это орихалк сопротивлялся, не желая превращаться из твёрдой субстанции в текучую, жидкую.

Крик бил в голову, пытался пробиться сквозь защиту венца, найти щель, вклиниться в сознание, заставить отступить, бросить это дело, уйти прочь от печи.

Но «Обруч Чистого Разума» держал удар. Пять дымчатых кварцев вспыхнули тусклым светом: я чувствовал это, не видя, чувствовал, как они поглощают ментальное давление, рассеивают его, превращают в безобидный фоновый шум.

Гракх и Ург Варг тоже устояли. Их венцы тоже работали, хоть и чуть слабее моего. Я видел, как Гракх поморщился, сжал челюсти, но продолжал стоять на месте, не отступая. Ург Варг сплюнул в сторону, пробурчал что-то неразборчивое на своём пустынном наречии, но тоже не дрогнул.

Скарлетт, стоявшая чуть поодаль побледнела, схватилась за голову, но выстояла, стиснув зубы.

— Всё нормально, — бросил я ей. — Это просто начало. Скоро привыкнешь.

Она кивнула, не разжимая зубов.

Мы продолжали работу.

Ещё руда. Ещё уголь. Ещё руда. Ещё уголь.

Печь ревела, жрала топливо и руду, превращая твёрдое в жидкое, ненужное в шлак, ценное в металл.

Примерно через час настало время снимать первый шлак.

Я взял длинный железный крючок, подошёл к печи (жар ударил в лицо, заставив прищуриться и отвернуться), нащупал крючком длинную глиняную пробку в шлаковой лётке и резко выдернул её.

Из отверстия хлынула густая, тягучая масса цвета старой крови с чёрными вкраплениями — расплавленный шлак. Он тёк по заранее подготовленному желобу из чугуна и стекал в большой чугунный таз, наполовину заполненный водой.

Шлак падал в воду с шипением и облаками пара. Вода кипела, бурлила, но таз был достаточно большим, чтобы не выплеснуться через край.

Когда поток шлака иссяк, я заткнул лётку новой глиняной пробкой, утрамбовал её железным прутом, чтобы сидела плотно.

— Следующая порция, — скомандовал я.

Мы засыпали ещё руды. Ещё угля. Крик орихалка усилился, стал настойчивее, злее, но венцы держали. Я почти перестал его замечать — превратился в привычный фоновый шум, как гудение печи или шорох мехов.

Так повторилось несколько раз. Снимали шлак, засыпали новую порцию руды, ждали, пока температура стабилизируется, снова снимали шлак.

Четыреста килограммов руды ушли быстрее, чем я ожидал. Мы засыпали последнюю порцию орихалковой крошки вперемешку с углём, сняли финальную партию шлака, заткнули шлаковую лётку глиняной пробкой и теперь стояли перед печью, наблюдая, как жар внутри достигает своего пика.

Температура точно держалась чуть выше отметки в две тысячи двести градусов.

Мехи продолжали качаться, нагнетая воздух, но пламя уже не ревело так яростно, как в начале. Печь вошла в режим стабильной работы, ровно гудела, словно огромное живое существо, переваривающее руду в своём чреве.

Ментальный крик орихалка тоже изменился. Он стал тише, глубже, превратился в низкий, почти вибрирующий гул на краю восприятия — словно металл смирился с неизбежностью, перестал сопротивляться и просто… жаловался. Тихо, монотонно, без прежней истерической остроты. «Обруч Чистого Разума» на моей голове продолжал гасить это давление, но я чувствовал, что нагрузка снизилась. Пять дымчатых кварцев больше не пульсировали тусклым светом — они просто тихо работали, рассеивая остаточное ментальное воздействие.

— Пора, — сказал я, взглянув на Гракха и Ург Варга.

Оба кивнули. Гракх вытер ладони о свой кожаный фартук (на котором уже красовалось несколько подпалин от случайных искр) и взял в руки длинный железный прут с плоским наконечником — инструмент для открытия металлической летки. Ург Варг подошёл к заранее подготовленным каменным формам, выстроенным длинным рядом на специальном столе из толстых дубовых досок, обитых листовым железом. Формы были простыми — прямоугольные углубления, выдолбленные в блоках песчаника, каждое размером примерно с мою ладонь. Объём каждой формы был рассчитан так, чтобы вместить примерно сто граммов металла — удобная масса для слитка: не слишком тяжёлая, чтобы работать одной рукой, но и не слишком лёгкая, чтобы потерять или случайно уронить.

Я занял позицию у печи, держа в руках ещё один длинный железный крюк — на случай, если понадобится скорректировать поток металла или прочистить лётку, если она вдруг забьётся.

— Открываем, — скомандовал я.

Гракх уверенным движением вогнал плоский конец прута в узкое отверстие металлической лётки, нащупал глиняную пробку и резко выдернул её.

Эффект был мгновенным.

Из отверстия хлынул поток расплавленного орихалка — не такой густой и вязкий, как шлак, а более текучий, почти как вода, но светящийся изнутри. Цвет металла был… сложным. Не просто алый, как я ожидал, а скорее тёмно-бордовый с чёрными прожилками и редкими вспышками ярко-красного, словно внутри жидкости плясали мелкие огоньки. Это был грязный орихалк, первичный сплав, насыщенный примесями: углеродом из угля, частицами несгоревшей породы, окислами, которые неизбежно попадали в металл при плавке в таких условиях.

Металл тёк по чугунной лётке — длинному желобу, который я отлил специально для этой цели. Жёлоб был установлен под небольшим наклоном, чтобы расплав стекал самотёком, без необходимости направлять его вручную. Чугун для лётки я выбрал неслучайно: он выдерживал высокие температуры, не плавился (температура плавления чугуна — около тысячи двухсот градусов, а орихалк тёк при двух тысячах двухстах, но сам жёлоб находился вне печи и быстро остывал на воздухе), не трескался от резких перепадов температуры и, что важно, почти не вступал в реакцию с расплавленным металлом. Кроме того, он был дополнительно зачарован с помощью дополнительный бронзовых вставок на его днище.

Поток орихалка дошёл до конца лётки и начал заполнять первую каменную форму.

Я наблюдал, как тёмно-бордовая жидкость с чёрными разводами медленно поднимается внутри углубления. Металл шипел, соприкасаясь с относительно холодным камнем, из формы вырывались мелкие языки пара — это выгорали последние остатки влаги, которую песчаник впитал из воздуха, несмотря на предварительную просушку. Но форма держалась, не трескалась, не раскалывалась. Песчаник, который я выбрал для этой цели, был достаточно пористым, чтобы не лопнуть от теплового расширения, и достаточно плотным, чтобы не рассыпаться в пыль.

Первая форма заполнилась до краёв. Поток орихалка продолжил течь, перелился через край (я заранее предусмотрел небольшие канавки, соединяющие формы, чтобы металл перетекал из одной в другую без необходимости перемещать лётку) и начал заполнять вторую форму. Но мы все равно плавно передвигали форму. Подстраивая под поток

Гракх и Ург Варг стояли рядом, наблюдая за процессом. Скарлетт подошла чуть ближе — теперь, когда ментальный крик стих, она чувствовала себя увереннее. Её серо- зелёное лицо, обычно такое сосредоточенное и серьёзное, когда она работала у наковальни или за своим столом с ювелирными инструментами, сейчас светилось любопытством. Она впервые видела процесс плавки орихалка в таких масштабах — мои прошлые эксперименты с маленькой тигельной печью были куда скромнее.

Пятая — шестая — седьмая форма.

Поток не ослабевал. Печь выдавала металл ровно и стабильно, словно бесконечный источник. Разумеется, это было не так — четыреста килограммов руды, даже с учётом потерь на шлак и угар, должны были дать определённое количество металла. Но пока поток продолжался.

Десятая — пятнадцатая — двадцатая.

Я начал считать формы, заполненные доверху. Триста-четыреста грамм (три-четыре кирпичика) — это была моя изначальная оценка, основанная на опыте работы с другими металлами и приблизительных расчётах выхода орихалка из руды (богатство месторождения было крайне скверным и составляло всего от 0,0001 до 0,0005%). Но поток не прекращался и это объяснялось просто: мифрил был грязным.

Тридцатая — тридцать пятая — сороковая.