Не дождавшись ответа, подруга высвободилась из моих объятий и с интересом посмотрела на меня. Вид у нее был озабоченный. Ей не нравилось, что вопрос, на который она без раздумий ответила «да», заставил меня надолго задуматься.

— Я не знаю, Маш, — честно ответила я, избегая пронзительного взгляда подруги. — Я еще не поняла своих чувств к нему.

— Но хоть симпатия есть?

— Конечно есть! — тут же неожиданно вырвалось у меня. Я почувствовала, как щеки начинают теплеть.

Машка звучно рассмеялась.

— Это хорошо, — сказала она сквозь смех. — Значит, все у вас еще впереди.

— Думаешь? — недоверчиво спросила я.

Подруга усердно закивала головой.

Мы еще посидели немого и поговорили на разные отдаленные от парней и отношений темы. Потом кончилось время посещений, и я ушла.

Выходя из больницы, я увидела наших друзей. Всем составом они восседали на лавочке рядом с входом в больницу. Карлсон деловито раздавал карты на двоих. Малыш, которому по какой-то причине не посчастливилось поиграть вместе с друзьями, кружил рядом, подскакивая то к одному товарищу, то к другому.

Я уже оставила троицу далеко позади, как вдруг до меня донесся довольный и громкий голос их предводителя:

— У меня туз козырный — я хожу первый. Выкуси!

Даже не оборачиваясь, можно было сразу понять, что Карлсон обращается к Дяде Степе. Длинному товарищу возразить было нечем. У кого козырной туз в рукаве — тот и хозяин положения.

Машка проболела полмесяца. За это время я навестила подругу всего четыре раза, потому что, когда бы я не позвонила или не пришла, с ней сидел этот ее Дионис. Да-да, именно ДИОнис. Машка рассказала мне, что на самом деле его зовут не Денис. Мамуля назвала его «в честь древнегреческого бога растительности, виноградарства, вдохновения и религиозного экстаза», и по паспорту наш плейбой оказался Дионисом. Надо ли рассказывать, как долго я смеялась над этим фактом?

Итак, после Машкиного выздоровления нас с Антоном тут же отправили на отдых. Дача Машкиных родителей оказалась по-настоящему райским местечком. Она располагалась в небольшом поселке, вдали от соседских домов и прямо на берегу моря. Маленький, обвитый диким виноградом дом с мезонином, утопал в цветах и фруктовых деревьях. Не смотря на то, что родители Машки жили в городе, за своей дачей они следить не забывали.

Антон, увидев дом, усмехнулся и сказал:

— Прямо как по Чехову.

Я улыбнулась и кивнула ему в ответ.

Антон выглядел по-настоящему счастливым. Да и я тоже. Все мои тревоги внезапно испарились. Мы много плавали и читали вслух книги, сидя в тени дикого винограда.

Телефон Антона, ни разу не тронутый со дня нашего приезда, тихо лежал на столе в прихожей. Мне же попеременно звонили то Машка, то Кристя, то мама, которая, к моему удивлению, постоянно уговаривала меня приехать и погостить у нее хотя бы пару дней. Сначала я давала ей обещания, что непременно приеду, но только позже, однако мама не успокаивалась и все не переставала мне названивать. Разозлившись, я крикнула ей в трубку:

— Мам, я на отдыхе со своим парнем! Хватит мне названивать!

Мама тут же замолчала, а потом тихо заметила:

— Ты нашла себе мальчика, а мне даже не сказала.

Было в этих ее словах что-то невообразимо печальное, будто я не парня от нее скрыла, а свое замужество и переезд в Австралию. Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, что я обидела ее, причем сильно. Ни сколько своим криком, а сколько тем, что не рассказала ей про Антона. У меня до него было много парней, но наши отношения не отличались длительностью. Такое у меня в первые — терпеть одного человека так долго. Мама знала, что у меня никогда не было серьезных отношений, и теперь, услышав, что я на отдыхе с парнем, она обиделась, что я не рассказала ей о нем.

Осознав всю глупость, которую совершила, я хотела тут же извиниться и загладить свою вину, но мама быстро попрощалась со мной и положила трубку. Я тут же хотела перезвонить, но пальцы как будто онемели — я не знала, что сказать в свое оправдание. Что я почти живу с этим человеком, но не знаю, что на самом деле с нами происходит?

Вздохнув, я отложила телефон в сторону. Извинения подождут. Позвоню ей потом, после отдыха.

— Ну что, дочитаем Томаса Харди или возьмем что-нибудь новое? — спросил Антон, садясь с кружкой чая ко мне на диван.

— Давай дочитаем, — сказала я.

— Тебе же он не очень понравился.

— Нет, давай дочитаем, — решительно сказала я. Мне абсолютно ничего сейчас не хотелось. Воспоминания об обиде, нанесенной маме, еще были свежи в моей памяти, поэтому мне было абсолютно не важно, что будет читать Антон. Просто хотелось слушать его выразительный голос.

— «Любовь — это зреющая сила, заложенная в преходящей слабости. Брак превращает ослепление в выносливость, и сила этой выносливости должна быть и, к счастью, нередко и бывает — соразмерна степени одурения, на смену которому она приходит», — начал читать Антон.

Люблю ли я Антона, внезапно подумала я, услышав это слово и одно из многих его определений. Что, собственно, я к нему чувствую? Машка уже спрашивала у меня это. Тогда я не знала ответа. Сейчас, скорее всего тоже.

Я посмотрела на него.

Красивый. Даже очень.

Высокий и стройный. Русые волосы, челка спадает на глаза и он постоянно ее поправляет. Пальцы длинные, тонкие, как у пианиста. Такие хрупкие, но одновременно такие ловкие и сильные. Глаза теплые, карие, с зеленоватыми крапинками.

Внешность Антона, определенно, вызывает во мне множество приятных чувств, но сказать наверняка, люблю ли я его, я пока не могу. Он слишком на меня похож, а любить себя у меня никогда не получалось. Я лишь нравлюсь себе, на большее меня не хватает.

— Ты слушаешь? — внезапно спросил Антон.

Я удивленно уставилась на него.

— Что я сейчас прочитал?

— Эм…

Антон улыбнулся и, обняв меня, прошептал:

— Если не нравится, давай начнем другое. Зачем себя мучить?

— А тебе нравится? — спросила я

Антон немного отстранился от меня и, подавляя улыбку, сказал:

— Я ее уже читал. Думал теперь предложить тебе.

— Может, отложим ее до следующего раза? Мне кажется, я до нее еще не доросла, — сказала я, отбирая у него книгу.

Антон согласно кивнул.

— Тогда, может просто почитаем стихотворения? — предложил он.

— Было бы не плохо, — согласилась я.

Он встал и быстро вышел из комнаты.

Я осталась одна.

В комнате горела единственная настенная лампа, которая была настолько тусклой, что я удивлялась, как Антон видит, что написано в книге.

Внезапно вспомнился наш разговор о переезде в Москву. Сейчас Антон молчал об этом, и я знала почему. Он не хотел портить мне отдых расспросами о том, что же я все-таки решила. А я пока что ничего не решила. Страх перед неизвестностью полностью завладел мной. Покидать родные, насиженные места страшно не хотелось. Как я буду без Машки? Без моей работы? Без нашей квартиры? А вдруг Москва засосет меня так же, как сестру, и я перестану общаться с родными и близкими? Вдруг Антон превратится в делового мужчину, у которого не будет времени ни на меня, ни на наши совместные занятия? Что если мы решим с ним разойтись? Куда мне тогда деваться? Я останусь совершенно одна в этом городе-монстре. Я в нем пропаду…

— Я принес Джона Китса, — радостно объявил Антон, входя в комнату и демонстрируя мне сборник стихов в мягкой обложке.

Его взгляд упал на мое лицо, по которому внезапно потекли слезы. Соленые и теплые, они попадали мне в рот, и я, морщась, изо всех сил старалась их остановить, но ничего не выходило.

— Что такое? — тихо спросил Антон, обнимая меня.

Я отчаянно хотела рассказать ему все, что меня тревожит, но не могла. Я икала и тряслась, как замерзший на снегу зверек. Он гладил меня по спине и что-то говорил, но я не могла разобрать, что именно.