— Я даже поесть нормально не успеваю, — вздохнул Макс и с тоской посмотрел на наш старый советский холодильник, облепленный магнитиками.

— А рестораны? — Я все еще не верила, что он говорит правду. Казалось, Воронов намекает на то, чтобы я стала его персональным поваром.

— Не люблю помпезную кухню, — скривился Макс.

— Так в чем же дело? Двери «Макдоналдса» всегда открыты.

— Фу, ты хочешь, чтобы я попал на шоу «Взвешенные люди»?

Допив кофе, я ополоснула бокал и поставила его в шкафчик.

— Хоть я не люблю стряпать, но из жалости что-нибудь тебе приготовлю, — серьезно пообещала я. — Только не сейчас, я на работу опаздываю.

— Тебя подкинуть? — с готовностью рыцаря предложил Максим.

Я не стала отказываться.

Съемки прошли туго. Я была на дне рождении одного отвратительного жирного мальчика с весьма громким именем Цезарь.

Уже с самого начала, когда он за то, что я слегка его задела, обложил меня такими бранными словами, которых даже я не слышала, мне захотелось тут же убраться отсюда.

Но работа есть работа.

Его мама, длинноногая блондинка с пельменями вместо губ, не отходила от меня ни на шаг, ежеминутно давая указания, как лучше сфотографировать ее чадо. А чадо в эти моменты только и делало, что ело и грубило. После получасового наблюдения за мелким Цезарем, я поняла, что передо мной самый настоящий Эрик Картман из мультфильма «Южный парк».

Закончив снимать невыносимых детей и получив оплату, я тут же отправилась к подруге в больницу. Оставался всего лишь час до конца посещений, поэтому я не стала завозить тяжелую и громоздкую сумку с фотоаппаратом и объективами домой и поехала вместе с ней.

В приемном отделении меня встретила дородная женщина средних лет, с синими тенями и красной помадой. Она смерила меня презрительным взглядом и закатила глаза, когда моя сумка зацепилась за ручку на двери. Отцепившись, я решительно зашагала к аппарату с бахилами. Рядом сидел старичок и внимательно посматривал на меня, чересчур бойко моргая каждым глазом по очереди. Я кинула монетку, достала бахилы, надела их и подошла к женщине с синими тенями.

— Я к Уточкиной Марии.

— Кто вы ей? — спросила женщина, медленно жуя жвачку.

— Сестра, — без промедлений соврала я. Женщина показалась мне настолько противной, и я подумала, что из вредности она запросто может заупрямиться и не пустить к больной подругу.

Женщина медленно начала листать огромную тетрадь, исписанную мелким, понятным ей одной, почерком.

— 4 этаж, 13 палата, — через несколько минут сообщила она.

Подождав, пока женщина выдаст мне пропуск, я шагнула в больничный лабиринт коридоров и отделений. Как не странно, Машкину палату я нашла быстро. Увидев на двери нужный номер, я постучала и вошла. Подруга полусидела на кровати, бледная, с синяками под глазами. На левой руке багровел след от капельницы. Я бросила сумку на пол и обняла подругу.

— Ну как ты? — спросила я, отстранившись.

— Бывало и лучше, — хрипло ответила Машка.

— Я тебе ничего не купила, — с сожалением сказала я. — Опаздывала, и решила сразу к тебе приехать.

Машка улыбнулась.

— Правильно сделала, мне тут одной невыносимо. А еды у меня много, можешь сама посмотреть. — Подруга указала на маленький холодильник, забившейся в угол палаты.

Я подошла к нему и открыла дверцу. Столько вкусностей я даже у нас дома никогда не видела!

— Это твой Граф Орлов натащил? — с завистью спросила я, закрывая холодильник.

Машка кивнула.

— Он меня и в отдельную палату перевел.

Тут-то я поняла, откуда холодильник и всего лишь одна кровать.

— Меня вначале положили к бабушкам, а эти бабушки оказались такими брешущими, и, извиняюсь, вонючими, что я заплакала. Потом приехал Денис, увидел, что я в слезах и пошел к заведующему отделением.

Ну хоть какая-то польза от этого остолопа.

— Душновато тут у тебя, — заметила я. — Может, окошко открыть?

Машка согласно кивнула, и я направилась к огромному пластиковому окну. Высунувшись на улицу, я с наслаждением вдохнула свежий теплый воздух. Все же, какой бы крутой не была палата, от больничного запаха никуда не деться.

Подруга встала с кровати, подошла ко мне, шурша тапками по полу, и тоже высунулась в окно.

Мы стали внимательно разглядывать больничную территорию, по которой прогуливалось трое пациентов. Не прошло и минуты, как мы дали им клички. Самого длинного и худого, в широких и развивающихся на ветру, как парашюты, шортах мы прозвали Дядей Степой. Второй, шедший рядом с ним, получил кличку Карлсон. Он был толстым и круглым, в забавных клетчатых бриджах. Носки натянуты чуть ли не до колен, а ноги, помимо этих самых носков, были втиснуты в резиновые сланцы.

Карлсон был самым ярким из могучей кучки. Сразу складывалось впечатление, что именно он — глава стаи. Дядя Степа, по-видимому, был его другом. Они прохаживались медленно, наравне, и вели плавную и неспешную беседу.

Самым неприметным оказался маленький мужчина с жалким тоненьким пакетиком, шедший за двумя друзьями. Вид у него был понурый. То ли его огорчало отсутствие чего-либо горячительного или чего-то курительного, то ли в тоску маленького мужчину вгоняло простое и известное всем правило о третьем лишнем.

Сначала мы думали, что грустный мужчина не состоит ни в каких отношениях с Карлсоном и Дядей Степой, однако порой Карлсон оборачивался и что-то небрежно говорил маленькому мужчине. В эти мгновения носитель пакетика выпрямлялся, вытягивался и бодрой походкой начинал приближаться к двум друзьям. Но Карлсон тут же отворачивался и вновь вступал в беседу с Дядей Степой. Все это удручало маленького мужчину, и он становился еще печальней. Его мгновенная радость испарялась, как вода на раскаленной сковороде, и все повторялось заново.

Поняв, что эти трое создают одну общую кучку и приходятся друг другу не чужими людьми, мы с Машкой решили окрестить их грандиозное трио банальным названием «Карлсон и Ко», а маленькому удрученному мужчине присвоить кличку «Малыш».

С грустью я подумала, что так же завишу от своих близких, как и этот Малыш. Как ни крути, а человеку нужны друзья, нужно общение.

Вдоволь понаблюдав за компанией мужчин, просканировав все крыши близлежащих зданий на наличие мха, плесени и другой растительности, мы, наконец, отошли от окна и сели на кровать.

— Извини, что так вышло, — пробормотала Машка, виновато уставившись на меня. — Если бы я не заболела, вы бы с Антоном поехали отдыхать.

Я укоризненно покосилась на подругу:

— Что за глупости ты говоришь? Лучше поправляйся скорее — это сейчас самое важное. На остальное не обращай внимания.

— А как же Антон? Он же договорился об отпуске.

— Ничего, еще раз договорится, — махнула я рукой. — Не думай об этом. Поправляйся. Тем более у тебя есть стимул.

— Какой? — не поняла подруга.

Я наиграно закатила глаза к больничному потолку.

— У тебя парень — плейбой, забыла? За ним глаз да глаз нужен.

Машка на пару секунд оцепенела. Потом, прищурив глаз, недоверчиво посмотрела на меня.

— Думаешь, он того… По бабам пойдет? — тихо спросила она.

Я поджала губы и театрально развела руки. Подруга вздохнула:

— Зря я, наверно, с ним связалась…

Перестав корчить моську, я внимательно посмотрела на Машку. Худая и уставшая, немного лохматая, с синяками под глазами. Такая маленькая и жалкая. Поддавшись порыву, я крепко обняла лучшую подругу и стала гладить ее по взъерошенной макушке.

— Связалась и связалась, — сказала я ей в волосы. — Ты же его любишь?

— Люблю, — сдавленно пискнула Машка.

— Ну вот. Чему быть — того не миновать.

— Вась, — помедлив немного, окликнула меня подруга.

— Что?

— А ты Антона любишь?

Первый раз мне задали этот вопрос — даже я на это еще не осмелилась. Он всегда вертелся у меня в голове, но сформулировать и задать себе его я не могла. Даже в мыслях. А тут прямолинейная и простая донельзя Машка взяла и спросила. Прямо в лоб. И что мне ответить? Что я к нему испытываю? Тепло? Заботу? Желание? Это и есть любовь? Или нет?..