Тэмир к хану повернулся и руками развел.

Вот, мол, и весь сказ.

Меня аж передернуло.

— И чего ж еще ты хотела, княжна? — спросил он уже мягко так, ласково почти.

Я на него прямо глянула.

Раз уж хан не остановил — значит, можно.

— Чтоб в доме моем баб не травили. Чтоб меня саму не крали. Чтоб детей малых заложниками не держали ради чужих замыслов. Чтоб на границе людей не резали, потому как кому-то без крови скучно живется. Вот чего я хотела, Тэмир-мурза. — И это уже произнесла твердо и с едва заметным нахрапом.

В шатре тишина повисла.

Старик на меня поглядел, а потом усмехнулся. Едва-едва, уголком рта.

— Красиво сказываешь.

— Как умею.

— А все одно — слова это.

— Потому и привезли мы не только их, пустобрешить я не привычна.

Тут хан руку поднял, обоих нас останавливая.

— Будет.

Замолчали мы.

Он какое-то время на Тэмира смотрел, потом на меня, после на Арслана взгляд перевел. И я никак понять не могла, что у него в голове делается. Верит нам? Сомневается? Или уже решает про себя, кого из нас первым под стражу определить?

— В одном Тэмир прав, — наконец молвил хан. — Покуда я две истории слышу. В одной старый мурза против племянника моего заговор плетет. В другой — русская княжна порядки на границе меняет и врагами объявляет всех, кто ей поперек.

Я дыхание затаила, но точас заставила себя дышать ровно. Нет уж, не дождутся, чтобы я тут сжималась.

— Однако ж, — продолжил хан, — истории мне без надобности. Мне люди нужны, которые своими глазами видели то, о чем сказывают.

Я выдохнула невольно.

Хан на Арслана поглядел.

— Говорил ты, Ахмет, муж отравленной Айгуль, кою вам Бату доставил, с вами приехал.

— Ахмет здесь, — кивнул Арслан.

— Позвать.

Тэмир впервые в лице переменился. Чуть-чуть совсем, так, что, может, и померещилось мне. Но ежели нет, то, стало быть, Ахмет ему поперек горла. И тут уже наш черед придет в атаку идти. Пусть бы и словесной этой баталии.

Ахмета привели скоро. Люди хана уже ведали, где наших расположили, потому ждать долго и не пришлось.

Когда полог шатра откинулся и он вошел, я невольно спину выпрямила. За последние дни Ахмет сильно переменился. А может, раньше мне просто недосуг было его толком разглядеть. Теперь же усталость в лице его явственно проступила, под глазами тени залегли, а короткая темная борода будто жестче сделалась. Однако ж шел он твердо, спины не гнул, и, перед ханом остановившись, поклонился с достоинством, какое человеку его положения и подобает.

Мурза, хозяин собственных земель, отец двух сыновей. Он приехал сюда свободным человеком со свободной волей, чтобы держать ответ перед своим правителем.

И, пожалуй, впервые за все это разбирательство у меня внутри чуток полегчало. Его-то Тэмиру не выйдет так просто отмести словами, мол, человек наш и говорит, чего мы от него потребовали. А самому Ахмету теперь бояться не нужно, а напротив, есть за что побороться.

— Ахмет, — хан оглядел его внимательно. — Давненько не виделись.

— Твоя правда, Великий Хан.

— Сказывают, беда у тебя приключилась.

Лицо Ахмета дрогнуло при словах этих. А ведь он знал уже, что жена его жива и почти что здорова, но боль от всей этой истории все же испытывал.

— Приключилась.

— Айгуль женой тебе была?

Тот помолчал. Видать, даже такой простой вопрос давался ему нелегко.

— Была по закону, мой хан. В сердце же моем и ныне остается.

По шатру легкий шепот прошел. Я же на Тэмира покосилась.

Старик стоял все там же, на трость опираясь, и глядел на Ахмета спокойно. Ничего в нем не переменилось. Будто и не разумел вовсе, зачем его сюда позвали и какое касательство вся эта семейная беда к нему имеет.

— Тогда растолкуй мне, — продолжил хан, — как вышло, что жена твоя у Бату оказалась, а после была им в дом Арслана как дар привезена?

Ахмет вздохнул, себя успокаивая. После отвечал:

— Не по моей воле.

— Однако ж развод ты сам дал.

Вот оно как. Хан и про это уже ведал.

Ахмет глаза поднял.

— Сам, Великий Хан. При свидетелях, как то полагается по закону.

Я едва голову к хану не повернула. Жестко он спрашивает. Нарочито жестко. Но теперь уразумела зачем — оставлял человеку возможность самому правду сказать, а не нужный ответ подсказывал.

Ахмет тоже, кажись, понимал.

— Перед людьми трижды “талак” произнес.

— Отчего ж тогда нынче говоришь, что не по твоей воле было?

Ахмет выдохнул тяжко, на нас с Арсланом мельком глянул. Я было хотела кивнуть ему, подбодрить, да передумала — не ровен час, за сговор примут.

— Мог Бату мне и руки ломать, и самой жизни лишить грозиться, — заговорил он глухо. — Своей жизни я за семью не пожалел бы. Да только он не мне, а сыновьям моим смертью грозил.

Молодец. Все как надо сказал, как Арслан его и учил перед всем этим дурным разбирательством.

— Сказывай дальше, — велел хан.

Ахмет заговорил — сперва через силу, точно слова у него в горле застревали. Рассказал, как Бату к нему явился не один, а с людьми. Как разговор-то мирно начался про старые долги какие-то, про услуги, что когда-то дому Ахметову оказывали.

Бату, стало быть, потребовал долг вернуть. И заместо серебра али золота — живою душой. Айгуль, стало быть.

— Я ему отказал, — Ахмет скулами дернул. — Сказал: жена моя не кобыла на торгу и не сабля, чтобы за долги ее отдавать.

Кто-то из мужчин одобрительно хмыкнул.

— И что Бату сделал? — спросил хан.

— Усмехнулся. А после сыновей моих по именам назвал. Сказал, где они спят. Кто за ними приглядывает. Сказал, кто из его людей первым в мой дом войдет, коли я упрямиться стану.

На сей раз зашептались уже громче.

Хан ладонь поднял.

— Дальше.

— Я ему ответил, что за детей своих глотку перегрызу любому.

— И?

Ахмет усмехнулся. Горько так.

— А он сказал, что придется мне выбирать, кому именно. Потому как людей у него хватит. И пока я одним глотку грызу, другие доберутся куда надобно.

Арслан рядом со мной взгляд опустил. Должно быть, и ему тяжко было это слышать. Все ж брат — кровь родная.

— Кабы он только мне грозил, — продолжил Ахмет, — я б не уступил. Кабы только Айгуль... она сама велела бы мне стоять до конца. Но у нас два сына. И когда Бату сказал, что одного мне на память оставит, а второго прикажет у меня на глазах зарезать...

Голос его на миг сорвался. Замолчал он.

Но никто не торопил. Дело было серьезное, и все это сейчас понимали.

Я глядела на него и впервые по-настоящему разумела, чего ему тогда стоило согласиться. Легко нам рассуждать о чести, покуда нам самим угрожают. А если б моих детей на весы положили? Чтоб тогда перевесило? Просила бы я Арслана отказаться от меня, чтобы быть дарованной другому, лишь бы спасти их?

— Айгуль сама меня просила, — наконец вымолвил он. — Сказала, что стерпит. Что главное — дети. Я отказался от нее перед людьми Бату, произнес нужные слова. А после ее увели.

— И ты вернуть не попытался?

Вот тут Ахмет резко голову вскинул.

— Пытался.

В голосе его злость появилась.

— На другой день двоих моих людей избитыми до смерти нашли. А у дома снова Батуевы люди объявились. Мне передали: еще один шаг — и сыновей я больше не увижу. А головы их отправят Айгуль в красном мешке.

Хан нахмурился.

— Кто это слышал?

— Люди моего дома. Те, что живы остались. Всех назову.

— Назовешь, — хан указал писарю на Ахмета. Видимо, чтобы тот все записал. Тот быстро зашуршал пером по своему свитку.

Вот тут Тэмир наконец зашевелился.

— Позволишь, великий хан?

Я мысленно выругалась. Ну конечно, куда ж без него.

Но хан кивнул:

— Спрашивай.

Тэмир к Ахмету повернулся и какое-то время просто на него глядел. Даже не насмешливо, а едва ль не с сочувствием. Мне от этого сделалось гадко. Будто бы не он все это заварил. Будто не он дал Бату команду добиться желаемого. Вот ведь падаль какая!