— Здорово, брат! — кликнул, лихо спрыгивая с коня. Идет развязно, что смотреть неприятно. — Хорошо устроился. Терем, мужики, бабы. Совсем обрусел, гляжу, в земле закопался. — Он повел носом, будто принюхиваясь. — Ей и пахнешь, Арслан. Землей да навозом. А должен конем да кровью.

— Зачем пожаловал, Бату? — голос Арслана был ровен.

Но они не подали друг другу руки, не стали обниматься, как то было в обычаях ордынцев. Стояли на расстоянии, точно и не братья вовсе.

— А по-родственному! — расхохотался Бату, точно мои мысли услышал. — Прослышал, братец мой женится. На русской. — Он поискал меня, оглядел нагло с головы до ног, так что меня всю передернуло, и щеки от злости уже заревом залило. — Эта, что ль? Тоща да бледна. И на ней ты честь нашего рода женить собрался?

Я зубами скрежетнула, но тут уж Айбике меня под руку взяла, придержала. Я на нее покосилась, и та головой едва заметно качнула. Мол, молчи, княжна. Не тот это, кому можно слово молвить не спросив.

— А я тебе подарок привез, — Бату не унимался, прищелкнул пальцами, не дожидаясь ответа брата. — Чтоб вспомнил, какие девы настоящему воину положены. Краса степная, лучшая, какую сыскать можно. Сам хан бы позавидовал.

Он махнул рукой. Из-за спин его воинов вывезли кибитку. А оттуда вывели женщину, закутанную в дорогие покрывала, под легкой полупрозрачной фатой.

— Гляди, брат! — Бату сам шагнул к ней и сдернул фату с лица. — Вот это — жена. Не то что твоя репа!

Я едва не задохнулась от наглости. На языке горечью разлилось, что Арслан до сих пор этого умника со двора не выгнал. С такими-то подарочками.

И уж хотела все ж высказаться, но тут пальцы Айбике на моем локте сжались так, что я даже от боли поморщилась.

Я к ней повернулась, чтобы шикнуть, чего это она, но Айбике на меня не глядела. Она смотрела на женщину, которую привез Бату. И лицо кетхуды было при том белее мела.

Служанка за ее спиной выронила из рук какое-то глиняное блюдо, оно грохнуло о доски, покатилось. Кто-то ахнул. Кто-то попятился. И такая тишина воцарилась на дворе, что едва ли не полет мушки услыхать было можно.

Я снова поглядела на эту женщину. Красива, спору нет. Черные косы, очи как уголья, кожа смуглая, гладкая. Хороша, ничего не скажешь.

А после поглядела на Арслана.

И сердце мое ухнуло в пятки. Оборвалось что-то внутри от той боли, что проступила на его лице.

Он стоял белый. Белее снега, белее полотна. Губы посерели, и глядел он на эту женщину так, будто покойника увидал, восставшего из могилы. Глаза распахнулись широко, и в них плескался ужас… Настоящий, ничем не прикрытый, какого я у этого сильного, спокойного человека и помыслить не могла.

— Не может быть, — проговорил он одними губами. — Этого… не может быть.

А Айбике, вдруг ко мне прижавшись, выдохнула едва слышно:

— Гюльназ.

Я невольно нахмурилась. Что такое она говорит? Гюльназ умерла много лет назад.

Но судя по всему, особенно по выражению лица Арслана, именно она сейчас и стояла перед нами.

— Как тебе, а? — Бату не унимался, положил руку девице на плечо. Та чуть дрогнула и глаза опустила. Молоденькая совсем. Едва ли старше меня, этого моего тела.

— Идемте, княжна, — Айбике, похоже, от первого шока оправилась, потянула меня было прочь, но я уперлась.

Нет уж, я не собралась тут уступать.

Слово это, Гюльназ, будто рассыпалось по двору и пошло гулять. Передавали его из уст в уста. И не верили, но сами видели, кто поближе стоял. К вечеру, поди, и в людской знать будут.

Бату же стоял довольный, что кот у крынки. Скрестил руки, переводил взор с брата на женщину и обратно и видно было — наслаждается! Знал, гадюка. Знал, как ударить.

А то, что ничего хорошего он этим подарком сделать не хотел на лице у него было написано откровенно!

— Чего ж ты молчишь, брат? — пророкотал он, и мед в голосе с ядом перемешался. — Аль не люб подарок?

Арслан стоял как вкопанный. Я видела, как ходит у него кадык — будто слова искал, да в горле застревали.

И я сама не поняла, как шагнула вперед. Цеховое чутье сработало без раздумий: ежели старший в ступоре, разруливать должен кто-то другой. Покуда оглан не пришел в себя, спасти эту сцену могла только я.

— Светлый брат светлого оглана, — голосок мой певчий зазвенел в мертвой тишине неожиданно громко, — благодарим за щедрость. Гостье твоей дальняя дорога нелегка пришлась. Дозволь распорядиться, чтоб ее проводили отдохнуть с пути.

Все головы разом ко мне повернулись. Бату аж рот приоткрыл. Не ждал, видать, что репа немытая голос подаст. А я еще и слащаво так запела, велиричиво, уж постаралась, чтобы хоть немного на себя от оглана внимание отвесть.

Нет, я-то ему потом выскажу за такую вот “стойкость”, но не перед всеми этими людьми. И уж точно не перед тем, кто его уязвить и без того пытался.

Я тон сменила и обратилась уже к Айбике по-хозяйски:

— Кетхуда, распорядись.

Айбике, спасибо ей, поняла с полуслова. Кивнула, шагнула к женщине, мягко, но вместе с тем уверенно взяла ту под локоток и повела к терему.

Бату прищурился. Поглядел на меня уже без давешней снисходительности. И, не зло пока что, а с любопытством хищным, как зверь, что увидал зверя.

— Гляди-ка, брат, — протянул. — Твоя репа кусаться умеет.

— Зови воинов своих с коней, Бату, — Арслан наконец голос подал. Через силу, осипший, но таки сдюжил. — Накормим. Напоим. Разве же могу я отказать своему брату?

— Конечно, к тому ж ханову темнику! — хохотнул тот. — Уважь уж, будь добр.

Теперь только они шагнули друг к другу и пожали друг другу руки, обхватив за предплечья.

А после Арслан повел его в трапезную, не поглядев ни на меня, ни в ту сторону, куда увели эту странную девицу.

Я ж тоже отправилась в свои покои. Мне надобно было успокоиться. И скрыться от странно-сочувствующих взглядов, которые стали кидать в мою сторону.

Айбике пришла ко мне сама, не дожидаясь зова.

— Кто она? — спросила я с порога, не теряя ни мгновения.

Айбике подняла на меня глаза. И в них я прочла все, что мне предстояло услышать.

— Сестра. Младшая. Айгуль.

— Сестра Гюльназ.

— Да.

Я опустилась на скамью напротив. В голове моей складывалось одно к одному, и складывалось скверно.

— Ее имени никто здесь при мне ни разу не произнес, — медленно проговорила я. — Ни ты, ни он. Ты мне про Гюльназ рассказывала. Помнишь, в то самое утро. А про сестру — ни словом.

— Я не знала, что о ней знать надобно, — Айбике сидела теперь на скамье у окна, держа двумя руками чашку с отваром, что я ей подала. Руки у ней дрожали. — Айгуль совсем малая была, когда Гюльназ за оглана пошла. Лет двенадцать, может. После, как Гюльназ умерла, отец их обещался отдать Айгуль за какого-то ногайского мурзу, чтоб устроить и эту. Мы все думали — давно замужем. А она, гляди-ка… здесь.

— И Арслан про нее не вспоминал?

— Никогда, — Айбике головой покачала. — Я с тех пор имени ее в этих стенах не слыхала. Будто и не было.

— А Бату?

Айбике вскинула голову. И впервые на моей памяти эта осторожная, выдержанная женщина сказала прямо:

— Уж не знаю, как до того, но сюда точно нарочно привез, чтоб брата сломать. Знал ведь, как оглан наш жену любил. А может, и не просто сломать хочет, да ядом отравить. Не зря приехал, княжна. Ох, не зря.

Я молчала долго. Мысли в хаосе в голове зароились.

— Где Арслан?

— В своих покоях. К нему никого не пускают.

— Меня пустит, — я поднялась.

— Княжна, — Айбике встала, шагнула ко мне, — не ходи нынче. Дай ему ночь. Он сейчас ни говорить, ни слушать не в силах. Завтра пойдешь, и пусть он сам тебе все скажет.

Я хотела возразить. Очень хотела. Но женщина, что сидела передо мной, не первый год знала Арслана.

— А может, ты и сама хочешь, чтобы он ее в жены взял? — я чуть прищурилась, но Айбике едва не поперхнулась.